Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Апракса поймала ее взгляд, и ей стало так страшно, будто перед ней была уже не жаба, а змея, распахнувшая зубастую пасть во всю эту горницу, Апракса же перед ней что птичка. В этих тусклых глазах жила ненависть, не утихшая за сорок лет. Мельком вспомнились предупреждения родных и страх Марии перед этим браком, который там, во Вронске, казался Апраксе детским. Не зря ли она так храбрилась дома – как ребенок, что не боится медведя, пока тот не покажет зубы?

Ничего не добавив, Феофания повернулась и ушла. Апракса закрыла лицо руками, желая спрятаться от этого ужаса. Две ее боярыни переглянулись: не следовало при Феофании поминать то старое избоище. Другая женщина пожалел бы юную невесту, увидела бы в ней сходство с собой, помогла найти более добрую судьбу, чем самой досталась. Но Феофании и сейчас казалось, что приласкать девушку рязанского рода значит предать своих.

Но делать уже нечего – сейчас Апракса была для людей все равно что покойница, и только свадьба могла вернуть ее в белый свет, в круг живых.

Феофания вернулась домой не в лучшем духе, чем оставила Апраксу. Направляясь на эту встречу, она надеялась, что невеста окажется худой – старой, некрасивой, неумной, – такой, какую и родителям не жаль отослать с глаз долой, все равно куда. Такая была бы неопасна, сидела бы у себя в тереме, а как родит, так можно и в монастырь проводить… Но нет – Святославова дочь не оправдала надежд и тем встревожила ее. Не так чтобы красавица, но от твердого взгляда умных серых глаз Феофанию пробирала дрожь. В спокойном юном голосе сказывалась сила духа, смелость и упорство. Зная, что старший внук не слишком падок до женской красоты, Феофания чуяла: именно эту он полюбит, как свет в окошке. И случится самое страшное, что она только могла вообразить: власть над умом и волей Романа уйдет от нее к дочери Святослава, земля Плечеевская вновь окажется под влиянием вронских и рязанских князей. На миг Феофания пожелала немедленной смерти, чтобы не видеть этого. Уцепиться бы за царство небесное, когда земля Плечеевская покатится в бездну…

Но за несколько вздохов Феофания опомнилась. Ей ли, старой медведихе, сдаться перед девчонкой, едва ступившей на землю Плечеевскую? Первая ее попытка обрести оружие не оправдалась: как ни надеялась она найти сходство между теми двумя рубашками, которые нашли на себе ее внуки после своего таинственного исчезновения, и приданым вронской невесты, приходилось признать – рука не та. На тех двух рубахах стежки были крупные, швы небрежные, да и само полотно толще, явно деревенской работы. А здесь льняные нити тонкопряденые, швы ровные, стежки крохотные – работа тщательная, неспешная. Такую делает женщина, которую ни квашня, ни корова, ни гряды огородные, ни ребятишки, ни горшки в печи не отвлекают. Женщина, шьющая с любовью, в каждый стежок вкладывающая молитву и божье благословение к тому, кто станет рубаху носить.

Должен быть другой способ избыть беду. Пусть даже придется кое-чем пожертвовать. «Ради внуков, ради земли нашей… – убеждала себя Феофания. – Чего не отдам ради них? Лишь бы они благополучны были. А меня бог простит… за всю жизнь мою, трудов исполненную. Разве я когда о себе думала? Мужу угождала, внуков, почитай, одна подняла, сама, как челядинка, всяк день на заре всю жизнь поднималась, на перинах не разлеживалась. Да и теперь я разве о себе радею? Мне что – пойду в монастырь, буду жить в чести и покое. О них сердце болит, о внуках, о земле Плечеевской. Только бы мне их защитить…»

По спокойному лицу княгини никто не заподозрил бы, какие муки ее терзают. Когда Феофания позвала: «Поди-ка, Вива, ко мне поближе», та охотно пересела, не ожидая никакого беспокойства.

– Лиска, поди в сенях посиди, чтобы никто не влез, – велела княгиня челядинке. – Да дверь затвори как следует.

Вивея поерзала, ожидая чести доверительной беседы. Чуяла – речь пойдет об Апраксе. Пришествия новой княгини боярыня ждала без радости: Апракса ее честью не пожалует, зачем такая старуха молодой госпоже? Ей внучки Лексаны в подруги пойдут, их-то она и приблизит к себе. Вивея подумывала: когда старая княгиня пойдет в монастырь, что считали неизбежным, не пойти ли за нею, тоже ведь вдова? Так бы, вместе, и век свой окончили…

– Ну-ка, Вива, – княгиня пристально взглянула в глаза своей старой подруге, – рассказывай, что за дела у тебя с той колдовкой были.

– К-какие дела? – Вивея опешила.

За несколько дней она успела выбросить из головы случай с беглым бычком и телкой-мороком.

– Вот и я хочу знать – какие. С той миловской колдовкой, Агнеей.

– У меня с ней никаких дел нет! – Вивея честно таращила свои голубые глаза, но княгиня видела в них страх. – Зачем мне с колдовками водиться? Истинный крест…

– Не крути, Вива. Ты неспроста ее знала. Двадцать лет назад, ты сказала? Какие-такие бабьи дела у тебя с ней были?

– У меня… – Вивея сперва вспыхнула румянцем, потом побледнела. – Не было у меня дел… – едва выговорила она: уже точно знала, о чем зашла речь.

– Вива, ты меня не пробуй обмануть, – ласково ответила княгиня, но эта ласка была что железная петля на горле. – Ты мужу своему небось глаза отвела, он не догадался ни о чем, ну а от меня-то что таишься? Годыни уж сколько на свете нет, а я тебе не в упрек этот разговор завела.

– Годыни? – растерянно повторила Вивея, будто успела забыть, как звали единственного мужа.

– Ну а кого же – царевича Девгения59? Небось ты понесла невзначай от удалого молодца, пока Годыни дома не было, а потом спохватилась. Умна ты, Вивеюшка, хитра была и ловка: я тебя чуть не всякий день вижу, а и не приметила ничего. А та колдовка тебе помогла беду избыть потихоньку, да?

Ожидая ответа, Феофания усомнилась в своей проницательности: голубые глаза Вивеи превратились в два круглых озера недоумения и растерянности.

– Й-йя понесла? – квакнула та. – Да княгиня-матушка… да я бы… Как? Ни в жизнь я и не взглянула на иного какого молодца! Истинный крест! Кто ж тебе такое про меня наплел, какая змея? Леська, что ли? Она, кикимора? Ты ее больше