Безупречная репутация - Марьяна Брай
Говорили, что Столпянский, прочитав номер, разбил вазой окно. А потом уехал из города.
Вечером дома, в нашей уютной столовой Коко и Софья с азартом обсуждали эффект разорвавшейся бомбы.
— Лиза, это гениально! — Николай восторженно размахивал свежим номером, едва не опрокинув кофейник.
— Обычно в таких случаях барышни запираются в деревне и вяжут носки от стыда, а ты... ты превратила свой «позор» в капитал! Город в шоке. Половина дам тебя ненавидит за дерзость, вторая половина втайне завидует твоей хватке. А самые умные, как правило, это те матроны, что уже вкусили соль жизни… они тебя уважают, сестрица!
— Она просто чувствует ритм города, Коко, — повторила мои слова Софья, хитро прищуриваясь и прихлёбывая чай. — Весь Петербург привык, что неудобства заминают, прячут под ковер, шепчутся за веерами. А Лиза выставила это на витрину и заставила “платить за вход”.
— Неужели тебе совсем не страшно, Лиза? — спросил папенька, глядя на меня с какой-то новой взрослой гордостью. — Ты ведь на тропе войны с самым влиятельным интриганом города.
— Раньше мне было страшно потерять имя, папа, — ответила, чувствуя невероятную лёгкость. — Но потом поняла, что его мне дал ты, а я его только укрепила. И как его можно потерять? Это ведь не ключи, не вексель. А ещё есть люди, которые подставили мне плечо, когда все остальные ждали моего падения. Пусть судачат. Пока они говорят о нас, они покупают наши газеты. А значит, мы побеждаем.
В ту ночь я засыпала с улыбкой. Хотя знала, что Столпянский ещё не повержен окончательно, но его яд больше не действовал на меня. Я была свободна. Я была влюблена. И я была хозяйкой собственной судьбы.
Среда ознаменовалась запуском самого амбициозного, коммерчески выверенного и гомерически смешного предприятия в истории нашей газеты.
Проект «Замуж за генерала» перестал быть просто каракулями в моем блокноте и обрёл плоть в виде тринадцати женщин, готовых вцепиться друг другу в чепчики ради призрачного шанса стать генеральшей. Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев, за эти дни раздулся от важности до размеров готового ко взлёту дирижабля.
Он являлся на смотры в парадном мундире, ордена на котором звякали, точно монеты в кассовом аппарате, при каждом глубоком вдохе. Аристарх принимал невест в моей малой гостиной, восседая в глубоком кресле с такой миной, будто он по меньшей мере принц Персии, выбирающий жемчужину в свой гарем, а не отставной служака с одышкой и страстью к жирным гусям.
— Лизавета Платоновна, душа моя, — шептал он мне, прикрывая рот пухлой ладонью, пока очередная претендентка, бледная Надежда Дмитриевна, дрожащими пальцами терзала фортепиано, — у этой барышни лодыжки... как бы это выразиться по-военному... излишне кавалерийские. А мне нужен изыск! Тонкий стан, полёт фантазии! У меня за душой столько неизбытой нежности, что я имею полное право требовать лебединой грации за свои душевные качества!
Я едва сдерживала смех, кусая губы. «Лебединая грация» при генеральском темпераменте и его габаритах выглядела бы как минимум комично, но я только понимающе кивала, занося пометки в журнал.
— Генерал, — вкрадчиво отвечала я, понизив голос, — Наденька, между прочим, великолепно печёт кулебяки на двенадцать углов. Путь к сердцу героя, как известно всем классикам, лежит через...
— Кулебяки я и у повара поем! — отрезал он, выставляя вперёд капризную нижнюю губу. — Мне нужен блеск! Чтобы весь Петербург лопнул от зависти, когда я введу её в залу. Чтобы граф Васильев подавился своим лорнетом!
Следующей в зал впорхнула вдова коллежского асессора, дама лет сорока пяти, с таким решительным взглядом, что генерал невольно втянулся в кресло, словно пытаясь стать меньше. Она не стала ни петь, ни пускать томные взгляды. Она просто встала посреди комнаты, поправила строгий чепец и начала чеканить:
— Варвара Марковна Верещагина!. Зубы свои все до единого. Приданое в целости, деревенька под Тулой не заложена. Характер имею кремень, по пустякам не плачу, в обмороки от политики не падаю.
Почечуев заёрзал, воротник мундира явно стал ему тесен. По-моему, он всерьез испугался, что эта «номинантка» прямо сейчас скомандует ему «смирно», выбьет трубку из рук и отведёт к алтарю под конвоем, не дожидаясь финала проекта.
— Э-э... спасибо, сударыня, мы... мы занесём вас в список «особо надежных резервистов», — пробормотал он, нервно теребя аксельбант.
Мои же дни превратились в бесконечный марафон по ресторанам и модным лавкам. Я врывалась в лучшие заведения города с таким видом, будто принесла им ключи от государственного казначейства. Переговоры напоминали военные действия.
— Господин Кюба, — говорила я, медленно снимая перчатки и глядя прямо в глаза владельцу знаменитого ресторана, — вы ведь хотите, чтобы о вашем новом зимнем меню говорили в каждом доме от Мойки до самой Москвы? Мой проект — это не просто званый обед. Это сцена! Театр! Каждое платье наших участниц, каждый бокал шампанского, выпитый ими под вашими сводами, будет описан в газете с таким упоением, что завтра у ваших дверей выстроится очередь из подражателей. Это лучшая реклама, которую можно купить за деньги. А я предлагаю вам ее... за символическую скидку в девяносто процентов и лучший стол в центре зала на весь декабрь.
Кюба пытался что-то возразить про убытки, но я перебила его коротким жестом: — Либо вы в деле, либо я иду в «Медведь». И завтра все узнают, что у них трюфели свежее, а официанты учтивее. Выбирайте.
Хозяин ресторана сдался через пять минут. С модистками было ещё веселее. Мадам Жозефина поначалу кривила губы, взирая на моих подопечных, но когда я объяснила схему, её глаза загорелись истинно хищным профессиональным огнем.
— Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке! — воскликнула она, уже прилаживая к одной из моих «невест» измерительную ленту. — Если я сошью ей платье с таким декольте, что генерал забудет, как его зовут, а ко мне прибегут все старые девы города! Это будет скандал! А значит, грандиозный успех!
Я выходила из ателье, чувствуя, как внутри всё поёт. Мы не просто делали газету. Мы переписывали правила игры этого скучного, застёгнутого на все пуговицы города. И самое приятное было в том, что генерал Почечуев, искренне считая себя главным режиссером, на самом деле был лишь самым дорогим экспонатом в