Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Она показала на край березняка, и Елеса разглядела уходящие в заросли небольшие бугры, не выше человеческого роста, а то и меньше. Это и был жальник – место древних погребений, сделанных до появления в этих краях церквей и попов. Здесь не то, что на миловском кладбище при храме, где покойники ложились тесно один к другому – древние покойники жили просторно, каждый под собственной насыпью, как под особым земляным небосводом. Только «заячий глаз» и помогал ей разглядеть округлые возвышения – те почти скрылись под кустами, травой, а на иных выросли деревья.

– Что нам здесь нужно? – шепотом спросила Елеса.

За версты вокруг не сыскалось бы никого, кто мог бы их услышать, но казалось, громкая речь разбудит покойников.

Агнея вздохнула:

– Мертвая кость нужна. Крещеных покойников, дедов своих, грех тревожить, а этих ничего, если умеючи. Да и сохрани бог кто увидит, а здесь нет никого. Все же огня зажигать не будем. Обожди.

Елеса осталась на краю жальника, а Агнея прошла вперед и некоторое время шастала между заросших бугров, ходила вокруг, что-то разыскивая. Потом выбрала один с краю, из короба достала обгорелую лучинку и позвала к себе Елесу.

– Стой здесь.

Оставив Елесу у начала невысокого склона, Агнея обошла бугорок, лучинкой вычерчивая круг с бугорком в середине, так что они с Елесой тоже остались внутри. Потом пошла против солнца внутри круга, бормоча:

– Шла я не из ворот в ворота, не из дверей дверьми, а шла я дырой подзаборной, дальней тропой в чисто поле. В чистом поле стоит куст ракитовый, из-под того куста ракитового бежит вода ключевая. Я, раба Божия Агнея, той водой умоюсь и небом оботрусь, солнечной красотой наряжусь, зарей опояшусь, мать-сыру-землю под ноги подложу. Пойду в чисто поле, в темный лес, на забудущий68 жальник...

Все это было Елесе хорошо знакомо, но дальше пошло такое, чего она еще не слышала.

– На том жальнике есть глубокая дыра, а из глубокой дыры вылазит Могильный Дед – Шугар-Кочар! Выносит он железный посох и говорит: утым, утырым! Парарым, тарарым, талан-талаш, лякта-лякташ!

От этих слов Елеса широко раскрыла глаза. Она знала, что многие порождения темного света не владеют человеческой речью и пользуются своим особым языком, но учить этот язык ей еще не приходилось! Она даже не знала, что Агнея им владеет.

Могильный Дед! Это еще кто?

– И наказывает он всем мертвецам и мертвеницам: утым-утырым, вы из могил не выходите, на белый свет не глядите, а рабов Божиих не троньте. Не троньте и не вредите ни поздно вечером, ни среди бела дня, ни на белой заре, ни на красной заре, ни на жарком полдне. А кто не послушается, того буду железным посохом бить и трепать, по косточкам разбивать. Утым-утырым! Талан-талаш, лякта-лякташ! Как черный ворон и черная вороница вокруг белого света летают, своего темени не видают, так бы и меня не видели ни мертвец, ни мертвеница, ни сам Могильный Дед. Шугар-Кочар!

Бормоча эти странные слова, Агнея трижды повернулась вокруг себя.

– Матушка, что это? – шепнула Елеса, когда та остановилась. – Что это за речи такое чудные?

– Это язык Могильного Деда. Эти могилки – поганские, а может, и племени не нашего, не русского, и владеет тут всем Могильный Дед. Я его о защите попросила, чтобы нас не тронули. Тебе тоже надобно эти слова заучить. Не будет меня, и тебе придется порой с Могильным Дедом разговаривать. Сейчас еще угостим его, и будет ладно. А то набегут… Где короб-то?

Уже настолько стемнело, что Агнея не видела в траве короба, который сама же положила на землю. Елеса подала ей. Качала головой: ну и дела! В мыслях ее рисовался Могильный Дед – весь в белом, белая борода до самой земли, в руках железный посох… Не то младший брат Кащея Бессмертного, не то древний бог Велес, владыка мертвых…

Агнея вынула из короба два горшочка, вытряхнула их содержимое – кашу и густой овсяный кисель – прямо на землю у подножия бугра. Потом из короба появились два замотанных в тряпки длинных предмета. Благодаря «заячьему глазу» Елеса узнала в них два ножа с широкими лезвиями, которыми колют лучину.

– Вот, держи, – шепотом сказала Агнея, вручая ей один. – Давай теперь искать. Вот здесь, с самого краю начинай и рой в глубину. Как чего твердое найдешь, смотри – камень то, черепок или кость. Как кость найдешь – скажешь. Нам всего одна и нужна, самая мелкая.

– А ты делала это раньше? – шепнула Елеса.

В душу тихо просачивалась робость. Темнота, тишь, разбавляемая только шумом ветра, край того света, куда они пришли тревожить чужих мертвецов – все это смущало даже храбрую Елесу.

– С матерью когда-то ходила раз-другой, – ответила Агнея, и Елеса сама мысленно добавила «пока тебя еще на свете не было». Она появилась на свет пару лет спустя после смерти бабки Соломониды и привыкла считать себя ее преемницей. – Матушка тоже делами такими не занималась, да раз-другой пришлось.

Уж конечно, на мертвых костях добрых дел не делают! Елеса огляделась: зеленая в свете «заячьего зрения» трава колыхалась на склонах бугров, и казалось, удивленные, разгневанные чужие мертвецы ворочаются, хотят вылезти и прогнать двух баб, что тревожат их покой. Это ведь даже не крещеные мертвецы… поганских времен… При всей своей храбрости Елеса ощущала на спине холодок осязаемых взглядов из-под земли.

– Матушка говорила, лунными ночами Могильный Дед сам здесь ходит, посохом своим шерудит и песню свою поет. Утым-утырым, талан-талаш, и все такое. Таков у него язык, нам неведомый.

Елеса взглянула вверх: окажись сейчас лунная ночь… Тут же у земли мелькнуло что-то белое. Могильный Дед был именно таким, как ей представлялось: стоял, сложив белые костяные руки на железном посохе. Но самое главное она увидела только сейчас – у него имелся один-единственный широко открытый глаз прямо над переносицей. Охнув, Елеса отшатнулась и зажмурилась.

– Он здесь!

Мелькнула мысль: творя «сильное слово», Агнея не призывала Богородицу и святых – она призывала Могильного Деда вылезти из глубокой дыры, и тот откликнулся!

– Где? – Агнея сильно вздрогнула, но не повернулась, не пошевелилась.

– Над киселем стоит!

– Слава бо… Хорошо. Значит, принял угощение.

Елеса осторожно открыла глаза – Могильный Дед исчез. Но незримое его присутствие сказывалось