Ноктюрн - Карина Халле

— Нет, — шепчу я, но, несмотря на отрицание, в моей голове мелькают образы — обрывки воспоминаний, которые я не могу собрать воедино, не могу соотнести с контекстом.

Я вижу женщину в черном, которая в одиночестве сидит в роскошном холле и с тревогой ждет. На ее лице появляется обреченное выражение, когда она выходит из главных дверей и видит меня. Я чувствую запах ее страха, когда она понимает, что что-то не так.

— Три дня мы готовили её к ритуалу. Вырезанные символы, точное расположение — всё должно быть безупречно, чтобы врата открылись. — Голос Дмитрия приобретает лекторский тон, бесстрастный и клинический. — И когда пришло время для финального акта, ты снова был там. Чтобы завершить цикл. Чтобы выпить из неё последнюю каплю крови.

— Хватит, — умоляю я, но он безжалостно продолжает.

— Ты пил жадно той ночью, Виктор. Это была твоя первая настоящая трапеза. Начало твоего пробуждения.

Вкус меди наполняет мой рот, когда воспоминание обрушивается на стены, которые я воздвиг вокруг него: безжизненное тело Элизабет Шорт, её рассечённый рот, порезы и ожоги на коже, горячий прилив крови. И я — пью, пока не насыщаюсь, моя человечность отступает с каждым глотком.

— Нет, — снова говорю я, но отрицание звучит неубедительно.

Я знаю, что это правда. Чувствую, как эта правда отзывается в моих костях, в моей крови.

Я убил Элизабет Шорт.

Я выпил её кровь. Я и есть тот монстр, за которым всё время охотился.

— Конечно, мы не знали, что Вирджиния Уэст наймёт тебя, чтобы найти убийцу. Должен сказать, это добавило совершенно новый элемент в наш эксперимент. Ты искал его, даже не подозревая, что ищешь самого себя. Но потом ты начал дёргать не за те нити, впутался в дела Коэна, его парней и женщины одного из них. Какую же запутанную паутину ты сплел для себя, Виктор.

Слезы жгут уголки моих глаз — слёзы ярости, горя, отвращения к самому себе.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — требую я, и голос срывается.

— Затем что ты должен понять, кто ты есть, — отвечает Дмитрий и кладёт руку мне на плечо. Этот жест почти утешительный — и от этого он кажется ещё ужаснее на фоне его слов. — Твоё вампирское «я» знает. Принимает. С радостью приветствует свою истинную природу. Это только твоё человеческое сознание сопротивляется, цепляется за устаревшую мораль и слабость.

Он наклоняется ближе, и шепчет:

— Твоё вампирское «я» знает меня как отца. Черпает в этом утешение. Подчиняется без вопросов и колебаний. Не то что Марко.

Марко?

Он не может иметь в виду Марко Руссо. Я знаю, что он мёртв. И, пожалуй, был бы почти рад, если бы это было не так.

— Разве не приятно иметь отца? — добавляет он.

Оковы вдруг кажутся слишком тугими, а комната — слишком тесной. Мне трудно дышать: вся тяжесть откровений Дмитрия обрушивается на меня.

Я — сын Дмитрия. Я помог убить Элизабет Шорт.

Я — монстр в этой истории, а не герой.

А Лена… Боже милостивый, Лена. Как она вообще сможет смотреть на меня, если узнает правду? Как сможет прикасаться ко мне, доверять мне, любить меня после того, что я сделал?

После того, кто я есть.

— Она никогда меня не простит, — шепчу я, даже не осознавая, что произнёс это вслух, пока Дмитрий не отвечает.

— Рид? — он небрежно взмахивает рукой. — Ей и не нужно. Скоро она станет последней жертвой, ключом, который откроет врата в Скарде. Её прощение или его отсутствие будут неважны.

От того, как небрежно он говорит о жизни Лены, внутри меня что-то меняется.

Ярость, не похожая на ту, что я испытывал раньше, — не бездумная ярость моей вампирской сущности, а нечто более холодное и сосредоточенное.

Ясность, рождённая абсолютной уверенностью.

Пусть по крови я сын Дмитрия, но я — не он. Меня определяет не наследие, не монстр, что таится в моих венах. Меня определяют мои решения. И я решаю защищать Лену. Остановить Ивановых. Быть достойным того доверия, которое она мне подарила, даже если она никогда не узнает всей правды о том, что я совершил.

Но чтобы сделать это, мне нужно сбежать. А чтобы сбежать, нужно убедить Дмитрия, что он победил. Что моя вампирская сторона взяла верх.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на ярости, тлеющей во мне. Думаю об Элизабет Шорт, о том, что сделал с ней под контролем Дмитрия. О Кэтрин, убитой ради его планов. О Лене, которую обрекли на смерть ради его безумных амбиций.

Превращение приходит легче, чем когда-либо прежде, — не как яростный захват контроля, а как постепенное слияние. Я чувствую, как удлиняются клыки, обостряются чувства, сила наливает мышцы. Но на этот раз я остаюсь в сознании. Я держу контроль.

Грань между человеческим сознанием и вампирской природой размывается, пока они не перестают быть отдельными сущностями и не становятся частями единого, цельного «я».

Когда открываю глаза, я знаю, что они изменились: зрачки расширены, радужка светится неестественно красным. Я позволяю рычанию подняться в горле, приподнимаю губы, обнажая удлинённые клыки.

Дмитрий подходит ближе, на его лице — неприкрытый триумф.

— А вот и ты, — тихо произносит он. — Мой сын. Мой истинный сын.

В ответ я рычу и снова напрягаюсь против оков — с новой силой. Металл скрипит, но не поддаётся.

— Полегче, — успокаивающе говорит Дмитрий и тянется к ремням, стягивающим мои запястья. — Я освобожу тебя, но сначала ты должен пообещать подчиняться. Быть тем сыном, которым, я уверен, ты можешь быть.

Я заставляю себя кивнуть, изобразить покорность, но при этом сдерживаю ярость, которая клокочет внутри. Каким-то образом мне удаётся совладать с обеими своими сущностями и сохранить контроль. Дмитрий расстёгивает ремень на правом запястье, потом на левом, затем переходит к ремням на лодыжках.

Когда последний ремень падает, я остаюсь неподвижным на каталке, глядя на Дмитрия прищуренными глазами. Жду подходящего момента для удара.

Но Дмитрий осторожен: он отступает сразу, как только я освобождён.

— Встань, — приказывает он.

Я подчиняюсь, поднимаясь с каталки с плавной грацией, которая скрывает напряжение, скрутившее все мышцы. Всё во мне жаждет броситься на него, разорвать за всё, что он сделал, но я сдерживаюсь. Не сейчас. Не раньше, чем буду уверен, что смогу его одолеть.

Дмитрий внимательно наблюдает за мной, выискивая любой признак обмана. Не находя его, он холодно улыбается.

— Хорошо, — говорит он. — Теперь у меня есть для тебя задание. Простое — чтобы доказать свою преданность.

Я молчу.

— Приведи мне Лену Рид, — произносит он, и его голос