Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд
Казнили служанок, акушерок, даже травницу, которая варила ей укрепляющий отвар.
Теперь я знала, как сделать, чтобы у неё больше никогда ничего не родилось.
Я не была злой.
Не в том смысле, какой вкладывают в это слово добрые люди. Я просто больше не была доброй, но это, наверное, одно и то же.
Отец заворочался на лежанке, я замерла, прижав книгу к груди.
– Сюэ… – позвал он невнятно, сквозь сон. – Воды…
Я положила книги на место, задвинула их шкурой, и закрыла сундук и только потом налила из кувшина тёплой воды в кружку, подошла к нему, приподняла голову.
– Пейте, отец.
Он пил жадно, давясь, расплёскивая по подбородку, потом открыл мутные глаза.
– Что ты там делала? – спросил он очень тихо.
В прошлой жизни я бы испугалась, теперь нет.
– Перебирала травы, – ответила ровно. – Которые сушились под печкой, пора менять.
Он помолчал, потом закрыл глаза и повернулся к стене.
– Травы – это хорошо, – пробормотал. – Травы лечат. А другие вещи… не трогай их, дочка. Не трогай.
Я накрыла его одеялом, поправила подушку, задула светильник.
– Спокойной ночи, отец.
Он уже спал, а я вернулась к себе, в свою каморку. Разделась до гола и намазалась мазью с женьшенем, положила в рот маленький кусочек сушеного корня и легла на циновку, уставившись в тёмный потолок.
В голове, как чётки, прокручивались рецепты один за другим. Белый чемер, иглы тиса, белые грибы, кровохлёбка, имбирь и солодка.
С завтрашнего дня, это то, что я буду искать в своем лесу, я закрыла глаза и улыбнулась в темноте.
Глава 8
Я проснулась еще затемно от того, что тело ломило после вчерашнего. Мазь с женьшенем впиталась в кожу, оставив лёгкое ощущение тепла под лопатками и на груди.
Во рту всё ещё чувствовался горьковато-сладкий привкус корня. Я пошевелила языком, разгрызла остатки и проглотила.
Мать возилась в кухне, гремя крышкой котла, значит, у неё хорошее настроение и меня она пока не тронет. Я натянула старое платье, сунула ноги в башмаки и выглянула в щель.
– Я в лес, – сказала, не повышая голоса.
– Иди, – буркнула мать, даже не обернувшись. – Хоть сдохни там, все меньше кормить.
Я не ответила, тихо прикрыла дверь, чтобы не разбудить отца, и вышла в серое утро.
Туман лежал над огородами низко, по щиколотку, я быстро шла, не оглядываясь, чувствуя, как с каждым шагом холодная решимость в груди становится только плотнее. Лед в моем сердце постепенно превращался в крепкий камень.
Лес встретил меня запахом мокрой коры и прошлогодних листьев, я свернула с едва заметной тропы и углубилась в чащу, где даже днём царил сумрак.
Я шла за болото, где земля становилась топкой, а воздух тяжелым, почти душным, там росли травы, которые были мне нужны.
Белый чемер я нашла у старого пня, на южном склоне небольшого холма. Его корни уходили глубоко в землю, толстые, бледные, похожие на пальцы мертвеца.
Я осторожно подрыла землю палкой, вытащила два самых крупных корня и завернула в лопух.
Иглы тиса я собрала с дерева, которое росло на самом краю болота. Тис, старый, корявый, с тёмной, почти чёрной корой.
В прошлой жизни я обходила его стороной – боялась «мёртвого» дерева, как учили в деревне. Теперь я уже ничего не боялась, стояла под его ветвями и срывала зелёные колючки, укладывая их в отдельную тряпицу, я больше не верила, что деревья могут мне навредить… вредят только люди.
Грибы я искала дольше всего, картинку из книги я помнила, маленькие, белые, но я боялась перепутать, нашла похожие, со странным сладковатым ароматом и осторожно сорвала три. Завернула в отдельный лист, отдельно от всего остального, ночью придется проверить, я не была уверена, что нашла то, что нужно.
На обратном пути я набрала обычных трав: полынь, зверобой, крапиву, для отвода глаз. Мать и половины трав друг от друга не отличала, но если корзина будет пуста, начнёт кричать. И пошла проверить корицу.
Ее я сушила в лесу, недалеко от своей лачуги, но так, чтобы ветер не принес туда ее аромат. Мне пришлось забраться на могучее дерево повыше и развесить вязанки с корой там.
Трубки уже начали скручиваться, становясь твёрдыми, их пряный запах ударил мне в нос, и на секунду я закрыла глаза, представляя, как Чжан-шифу пересыпает эту корицу в свой лабаз, а я уношу монеты и еду.
Через четыре дня я принесу её пекарю.
И в этот момент я услышала их. Сердце замерло, а руки онемели, неужели этот день настал?
Я не знала, когда все случится, но знала где и в какой час, так что старательно приходила к своей лачуге каждый день.
Я поспешно спустилась с дерева и припустила к своему тайнику, мое платье, единственное из повседневных, не похожее на рванье, и маленький гребешок причесать волосы, я схватила приготовленную заранее сумку с лекарствами и бинтами и поспешила на лай собак.
Туда, где нашла его в прошлый раз, на край небольшого овражка. Я бежала, когда раздался громкий крик, звуки беснующейся своры и испуганные возгласы слуг.
Где-то впереди, за кустами дикой смородины, завизжал кабан и в нос ударил запах крови. Слуги причитали, а низкий, мужской голос ругался на них сквозь зубы.
Я могла уйти.
Повернуться и уйти так же тихо, как пришла. В прошлой жизни я бросилась на помощь, не думая, в моем поясе тогда был женьшень и я потратила его, покоренная красотой и фальшивой хрупкостью господина Пэй.
Мне