Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Елеса хотела дождаться зари, но заснула. Когда проснулась, солнце уже вознеслось над вершинами, туман таял, а под стеной избы было пусто…
***
– Батюшка, – начала утром Елеса, когда они сели доедать вчерашнюю кашу, – а не ты ли их… того… серыми шкурками покрыл? Иначе почему они тебя как отца родного слушаются?
– Я? – Ермолай удивился. – Да я их знать не знаю. Стал бы я их обращать, чтобы потом кормить весь век, будто я им мамка? Дела мне больше нет? Сейчас на озеро схожу, сети выну, сваришь ухи – так они и съедят, нам разве по ложке достанется. Нужна мне такая забота?
Они прикончили кашу, а потом, когда Елеса, вымыв горшок и ложки, вернулась в избу, Ермолай вдруг сказал:
– Вот что, дочка. Забирай-ка ты этих удалых молодцов к себе, в Милово.
– Что? – От удивления Елеса чуть не выронила горшок, который ставила на полку.
Ей представилось: два волка сидят за столом в материнской избе и едят кашу ложками.
– Мне здесь прокормить их трудно: рыба, да грибы, да из дичи кой-чего, да ведь им еще поди приготовь, они сырье есть не станут, а я им что, челядь? В селе вам легче: там и корова, и козы, и куры, и припасы кой-какие еще есть.
– Но не можем же мы их в селе держать? – Елеса застыла, глядя на отца. – Зверей лесных! Люди увидят… Сам знаешь, что будет.
– В селе их держать незачем. Пусть в лесу сидят, а как стемнеет, приходят в огород, будете им пропитание выносить. Тебе же легче – иначе ты ко мне сюда не набегаешься, то с крупой, то с яйцами, то с творогом, то еще с чем. А если и правда хочешь с них шкуры звериные снять… Не передумала?
– Ну… – Елесу смутила мысль, что два оборотня отдаются на ее попечение. – Попробовать бы можно…
– Тебе и то сподручнее. Сошьешь рубахи – сразу и наденешь на них. Искать не придется.
Елеса привыкла слушаться отца: лучше всех в семье она понимала, как велико его скрытое могущество. Если он решил передать ей заботу о двух невольных волках, оставалось подчиниться. Ее томили опасения – в селе трудно скрыть такое диво, как два лесных волка в огороде, уж слишком много вокруг чужих глаз, а ночи теперь короткие и светлые. Однако мысль стать ненадолго их повелительницей щекотала сердце и воодушевляла. Вспоминалась Баба-Яга, по чьему свисту звери лесные сбегались со всех сторон…
В полдень оба волка уже сидели перед избой, словно два преданных пса. Елеса вынесла им горшок ухи и смотрела, сидя на завалинке, как они жадно едят. Младший уступал старшему, а тот, опомнившись, отодвигал голову, давая тому тоже поесть. Елеса вглядывалась, пытаясь различить в зверином облике уже известные ей человеческие черты, но нет. Единственное, что было заметно – как волки эти двое были довольно неуклюжи, а старший хромал на две ноги.
– А теперь слушайте, сынки! – сказал волкам Ермолай, когда они поели. – Вы не гривна золотая, нечего вам у меня на шее висеть. Пойдете с дочкой, – он указал на Елесу, уже готовую в дорогу, с пустым коробом за спиной, – в село Милово. Жить будете в бору, а перед ночью пробираться в огород, там она вас кормить станет. Людям на глаза не лезьте – увидят вас в селе, живо мужики застрелят. А будете умны – авось получится вам человеческий облик вернуть.
Волки опустили головы, замели хвостами, стали тыкаться лбами в колени Елесе и Ермолаю. Они сохраняли человеческий разум, понимали, какое несчастье с ними случилось, и очень хотели избавиться от серых шкур.
В этот раз Елеса шла домой, сопровождаемая парой серых лесных псов. Хромой быстро уставал, садился на дорогу с грустным видом, и Елесе приходилось ждать, пока он отдохнет. Добравшись до места, она, не выходя из леса, показала им тропку через выгон и смородиновые кусты на задах своего огорода. В тот же вечер они ждали ее на условленном месте. Елеса пришла с Агнеей – показать матери отцовский подарочек. Агнея, шепотом охая, качала головой и всплескивала руками. В следующие дни молоко от коровы и коз шло на сыр и творог, их волки охотно ели. Они пожирали яйца, кашу, хлеб, прошлогоднюю вялую репу – все, что Агнея могла им уделить.
Елеса тоже понесла убыток. На другой день после возвращения с заимки она открыла большую укладку со своим приданым и хмуро в нее уставилась. Обилия женихов она не ожидала, хоть срок замужества для нее уже подошел. Однако, как порядочная девица, исправно посещающая посиделки, приданого она набрала достаточно, и теперь частью его предстояло пожертвовать. Хорошо помня, сколько труда вложено в каждый кусок полотна, она долго с сомнением разглядывала косяки плотного нового льна, сотканного ее руками и отбеленного на снегу, но все же выбрала два куска, пригодных на мужские рубахи. Вздохнула: не для волка лесного – для будущего мужа, для тестя и деверя, еще ей незнакомых, назначалось это полотно! Не так чтобы она жаждала этого знакомства, но когда-нибудь придется же. Когда сыщется удалец, что не побоится взять за себя дочь и внучку ведунов.
В первую ночь она взяла один кусок, разрезала на пять частей10 и принялась шить, сидя под оконцем, где было светлее от месяца. Агнея спала, и Елесе не требовалось мешать ей, зажигая огонь: она открыла «заячий глаз» и видела свою работу немногим хуже, чем обычная девка при свете дня. Сама над собой посмеивалась тайком: ой да где же это видано, чтобы заяц волку рубаху шил?
Шить рубаху, даже мужскую, покороче женской, за одну ночь – работа непростая, тем более что летняя ночь не так уж длинна. Уже на белой заре Елеса кое-как свернула готовую рубаху, сунула в ларь и мгновенно заснула. Поспать ей удалось недолго – вскоре Агнея встала доить корову, собирать яйца, варить кашу – себе на завтрак, волкам на ужин. Весь день Елеса