После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира - Ангелина Сантос
Я тоже улыбнулась.
Раньше мне казалось, что после больших побед мир должен измениться сразу. Стать светлее, чище, спокойнее.
Он не стал.
После осады у нас были тела на стенах, раненые в нижних залах, разбитые башни, обгоревший архив, голодный Бергат, малый остров без части зерна и слишком много правды, чтобы уложить ее в один суд.
Эрдан Тессар не пал на колени передо мной в красивом признании. Он молчал в драконитовой камере до тех пор, пока Вирена, Вирон Сайт, Кирсан и архивы дома Астарин не начали говорить вместо него. Потом попытался объявить все заговором Армавира, домом Астарин, Илмарой, мной, Таврианом и кем угодно еще.
Но к тому времени у нас уже были документы.
Подписи.
Пластины Мелласа.
Списки женщин.
Показания Илмары.
Письма Аурелии Астарин.
Книги вывоза драконита.
И самое важное — живой Армавир, который больше не просил разрешения доказать свое право на голос.
Мелласа взяли через месяц после осады.
Не в столице, как ожидали, а в старом приморском монастыре на юге, где он пытался собрать новую лабораторию меток. Его выдали не драконы. Его выдала женщина, у которой он когда-то “лечил” связь после развода. Она пришла в зал прошений Армавира, увидела список имен на стене и впервые поняла, что не одна.
С тех пор у нас появился отдельный зал.
Не красивый.
Нужный.
В старом крыле крепости, где раньше хранили счетные книги, теперь стояли длинные столы, скамьи, шкафы для дел и широкая каменная плита на стене. На ней не было гербов. Только имена.
Самира Керн.
Эврана Рисс.
Рейна Восс.
Мелисса Тарг.
Аурика Вейнт.
Далия Мор.
Кассия Ортис.
И многие другие.
Не все выжили. Не все были найдены. Не все семьи захотели говорить. Но имена больше не лежали в расходных книгах как перевозка, лечение или похороны без вскрытия.
Они стали делами.
Живыми или посмертными.
Свидетельствами.
Требованиями.
Рядом с плитой висел мой первый указ как хозяйки Армавира: ни одна женщина, прошедшая через расторжение брака с драконьим домом, лечение пепельной настойкой, подозрение на подлог метки или закрытое сопровождение Совета, не может быть вывезена через Армавир без независимого осмотра, письменного согласия и свидетеля от зала прошений.
Совет драконьих домов назвал это вмешательством в родовые дела.
Я ответила, что Армавир больше не служит коридором для чужих преступлений.
После этого послы Совета неделю ждали у ворот.
Я не принимала их, пока не закончила проверку насосов в Бергате.
Это было мелочно.
И очень приятно.
— Вы опять улыбаетесь так, будто кто-то у ворот получил плохую новость, — сказал Тавриан за моей спиной.
Я не обернулась сразу.
Узнала шаги.
За этот год я научилась отличать его шаги от всех остальных. Не потому, что они были самыми громкими. Наоборот. Тавриан двигался тихо даже по камню, но у его тишины был свой вес.
— У ворот действительно послы, — сказала я.
— Драконьи?
— Три дома. Верайн, Ортис и Далмир. Просят аудиенции до полудня.
— А вы?
— Думаю, достойны ли они ответа.
Он встал рядом.
На нем был темный мундир главы стражи, но без парадных знаков. После осады он стал носить меньше металла на плечах и больше — в решениях. Рана в боку зажила, оставив неровный шрам. Он никогда не жаловался. Лекарь жаловалась за него.
— Они ждут со вчерашнего вечера, — сказал он.
— Знаю.
— Далмир уже отправил третью записку.
— Значит, у них много бумаги.
Тавриан посмотрел на меня сбоку.
— Вы стали жестче.
— Это плохо?
— Нет. Если помните, что жесткость не должна становиться привычкой вместо мысли.
Я повернулась к нему.
— Вы сейчас наставляете хозяйку Армавира?
— Нет. Говорю женщине, которую люблю.
Сердце все еще не привыкло к этим словам.
Мы не пришли к ним быстро.
После осады между нами было слишком много дел, ран и недосказанного. Он несколько недель держался рядом только как глава стражи. Докладывал. Спорил. Выполнял решения. Не пытался занять место, которое я не давала.
И однажды, в конце зимы, когда метель закрыла гавань и мы остались в Главной печи после совещания с кузнецами, он сказал:
“Я хочу поцеловать вас. Не потому, что вы слабы, не потому, что вам нужна опора, не потому, что вы теперь хозяйка. А потому что вы — это вы. Если ответ нет, я отойду и больше не подниму этот вопрос, пока вы сами не захотите.”
Я тогда рассмеялась.
Не красиво.
Почти нервно.
Потому что впервые мужчина спросил не право на меня, а мое желание.
Я сказала да.
С тех пор прошло семь месяцев.
Мы не объявляли брачный союз. Не надевали браслеты. Не спешили давать Армавиру новую сказку о хозяйке и ее защитнике.
Я не хотела, чтобы мое имя снова стало половиной чужого.
Тавриан не просил.
Он просто был рядом.
Когда я принимала первые посольства.
Когда суд островов утверждал новую хартию.
Когда Бергат впервые за десять лет встретил зиму с работающими насосами.
Когда Илмара родила дочь.
Когда пришло письмо Северьяна.
Я посмотрела на свои руки.
Левая была без перчатки. Я больше не прятала знак Армавира постоянно. На коже, там, где когда-то был брачный ожог, лежала линия стали и пламени: серая, тонкая, живая. Не кричащая. Не сияющая для чужого восхищения. Просто моя.
— Вы слишком спокойно говорите это на стене, — сказала я.
— Что именно?
— Что любите.
— А нужно беспокойно?
— Раньше мне казалось, что любовь должна сносить двери.
— Обычно после этого приходится чинить двери.
Я рассмеялась.
Тавриан редко шутил, но когда делал это, мне приходилось держать лицо, чтобы Миреада не говорила потом, будто хозяйка Армавира улыбается на совещаниях без уважительной причины.
— Я тоже люблю вас, — сказала я.
Он не ответил сразу.
Не потому, что сомневался.
Потому что эти слова до сих пор стоили нам обоим осторожности.
— Знаю, — сказал он наконец.
Я подняла бровь.
— Уверенно.
— Надеюсь.
— Лучше.
Его рука легла рядом с моей на каменный зубец стены. Не поверх. Рядом. Наши пальцы почти касались, и этого было достаточно, пока вокруг ходили стражники и грузчики в порту.
Я сама накрыла его ладонь своей.
Он не сжал сразу.
Дал мне сделать движение до конца.
Потом переплел пальцы.
Внизу ударил портовый колокол: корабль получил разрешение на разгрузку.
Серые чайки поднялись над