Волк и корона крови - Элизабет Мэй

Краем глаза улавливаю вспышку пурпурного — лихорадочная иллюзия. Проблеск платья сестры с того последнего дня, когда видел ее живой.

Я зажмуриваюсь.

— Не смей, — рычу. — Не сейчас.

Ты не можешь продолжать так.

Голос сестры. Как будто она стоит рядом, а не является плодом моего разрушающегося рассудка.

Ты разрушаешь себя.

— Ваше Величество?

Этот нежный голос вытягивает меня обратно в настоящее.

Поднимаю взгляд на придворную. Ее бледные крылья — сизого голубиного цвета, изящные — плотно прижаты к позвоночнику.

— Иди сюда, — расстегиваю застежки брюк и обхватываю ладонью член. — Если передумала, сейчас самое время бежать. Не накажу тебя за отказ.

Она медлит, дыхание учащается.

Честно говоря, ей стоит бояться. Я древний, голодный и лишь наполовину вменяемый.

— Я не повторю это предложение, — тон резок. У меня нет времени успокаивать робких придворных. — Решай.

Сладкий запах ее желания наполняет легкие, когда девушка приближается, а под ним — ясный зов ее крови.

— Возьми, что тебе нужно, — шепчет она, удерживая мой взгляд, пока встает между моих бедер. — Мое тело — твое.

Наконец-то, блядь.

Хватаю ее за бедра и затаскиваю к себе на колени, располагая над напряженным членом. Сдвигаю ее, подстраиваю положение тела — осторожен в том, чтобы не касаться ее крыльев, потому что даже одурманенный гоном и наполовину безумный, помню о святости крыльев демиса. Затем погребаю себя внутри нее с грубым толчком. Она выгибается с резким криком.

Вбиваюсь в нее безжалостными, карающими толчками. Загоняя глубоко, еще глубже, пока зрение не расплывается и вот так, да, еще, жестче.

Ее пульс трепещет о кончики пальцев там, где они обхватывают шею. Опускаю голову, губы касаются ее кожи.

— Будет больно, — бормочу у горла. — Постарайся свести крики к минимуму.

Она сглатывает и кивает.

Вгрызаюсь в ее яремную вену зубами.

Кровь заполняет рот — прилив жара и меди, спутавшихся воедино на языке. Пью и пью, отчаянный и жадный. Теряя себя во влажном жаре, в бое сердца, в жжении ногтей, впивающихся в мои плечи.

Нити Покрова ослабевают, сокрушительное давление на мою грудь смягчается до тупой пульсации. Не исчезло, никогда не исчезает — но приглушено. Терпимо.

На несколько мгновений я уплываю. Бесчувственный. Ничего не существует за пределами этого — напряжения мышц под кожей, ритмичного шлепка плоти, ее тепла. Лихорадка Этерии отступает тем сильнее, чем глубже я трахаю.

Цок-цок-цок.

Шаги пронзают туман. Поднимаю голову и вижу Зефир, застывшую в дверном проеме, со скрещенными на груди руками. Наблюдающую. Эти разноцветные — черный и серебряный — глаза пробегают по придворной, что-то напрягается в ее чертах.

Видишь что-нибудь интересное, Шепот?

Продолжаю двигаться, вращая бедрами более чувственно и медленно.

Что-то, чего ты хочешь? Что-то, что тебе нравится?

Зефир раскрывает свой разум навстречу мне, привычные стены и укрепления опускаются. Ее прохладные, собранные мыслительные волны накатывают на мои собственные — единственный из известных разумов, который не ощущается так, будто погружаешь руку в ведро со стеклянными осколками. Но это больше не дается ей легко, — чувствую, каких усилий стоит впустить меня, такое напряжение.

После того как отправил ее ко двору Вечного Калдера триста лет назад, она вернулась другой. Всё еще Зефир, но… меньше похожа на себя. Некоторых частей души не хватало.

Помню ту ночь. Она стояла в моих покоях, кровь всё еще засыхала под ногтями, а глаза были пустыми.

— Его нужно убрать, — просто сказала она тогда.

Рассказала мне достаточно — необходимый минимум, чтобы оправдать убийство Калдера, — но не то, что он сделал, чтобы вложить этот взгляд в ее глаза. И всё же я сделал то, что делают короли, и устранил угрозу. Пока люди совершали набеги на наши деревни, а мир катился к чертям, я бросил всё, чтобы вынести приговор.

Уложил Вечного в землю ради нее.

После этого Зефир возвела вокруг себя стены, которые никто не мог преодолеть. Она никогда не была особенно теплой, но теперь всё стало… другим. Этот лед — тот, что обжигает холодом, когда прикасаешься к нему.

Но в такие дни, как сегодня, она сохраняет свое ментальное пространство мягким для меня. Отшлифованным, без зазубрин, чтобы не порезать, когда неизбежно просачиваюсь в потайные уголки ее разума.

Я слежу, чтобы она пережила твое внимание в основном невредимой. Ты не благословлен бесконечным запасом демисов, готовых играть роль донора и партнера по постели.

Она выживет. Докладывай.

У тебя проблема.

Дарю ей резкую улыбку.

Всего одна? Должно быть, спокойный день.

Она сверлит меня взглядом и указывает на выход.

Избавься от нее. Новости из Темного Двора, и я не собираюсь сообщать их, пока ты по самые яйца в очередном демисе. Заканчивай.

Заканчивай? Хм-м. Откидываюсь назад и смотрю на Зефир, пока полубогиня скачет на моем члене, позволяя взгляду скользить по девушке представляя, как бы смотрелась на моих простынях ее мерцающая, светло-коричневая кожа. Эти длинные черные волосы, распущенные и разметавшиеся по моей подушке. Ее длинные ноги так прекрасно обхватили бы мои бедра — одно из воспоминаний, которому я предавался в минуты слабости. Мы с ней подходим друг другу.

Представляю, как она сияет, словно звездный свет, когда заставлю ее кончить.

Ты пялишься, — бормочет Зефир.

А ты позволяешь, — отвечаю я.

Ее разноцветные глаза вспыхивают. Ей это нравится? Она это ненавидит? Зефир не отводит взгляд.

Сжимаю бедра придворной крепче, вгоняя себя глубже. Полубогиня стонет, но я едва слышу ее. Внезапно она становится лучшим трахом за последнее время, потому что я представляю Зефир, извивающуюся напротив меня. Рваное дыхание в моем ухе. Прелестные звуки Зефир.

Когда кончаю, делаю всё, чтобы она видела мое лицо и смотрела, как изливаюсь, пока ее имя, горит в горле.

Я хочу, чтобы она знала.

Пусть она спишет эту непростительную потерю контроля на лихорадку. Пусть верит, что лишь бездумный секс, безумие Этерии ставит на колени даже королей, а не правда, которая пожирала меня заживо с тех пор, как она возвела эти стены вокруг своего разума.

Позволяю ей верить в самую большую ложь, которую когда-либо говорил.

Придворная безвольно падает на мою грудь. Приподнимаю бедра и осторожно снимаю ее с себя, игнорируя протестующий стон, когда аккуратно ставлю на ноги. Ее зрачки расширены. Кровь всё еще льется из рваной раны на шее, пропитывая верхнюю часть груди. В выражении лица есть что-то пустое. Что-то, что я туда