Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Так прошло дней десять или двенадцать, и Апракса почти притерпелась к своему несчастью, как однажды Евланья прибежала к ней среди дня и утащила в горницу.

– Кое-что я вызнала, – с лихорадочным торжеством заявила она. – Не обошлось без ведьмы. Узнала я: когда Роман из Вронска, с тобой обручившись, домой ехал, в лесу пропал, да с братом вместе и не было их три недели! У Иерофея с Рагуилом на глазах пропали, как сквозь землю, и еще с ними было отроков три десятка – все видели.

– Что видели? – Апракса вытаращила глаза.

– Что ничего не видели! Исчезли и Роман, и Всеволод, и три недели ни слуху ни духу. Искали их, всю землю Плечеевскую перерыли – а они однажды, под Ильин день, сами объявились!

– Где же они были?

– Не говорят. Сами, мол, не ведают. И будто бы даже принесли они какие-то рубахи чужие, и хранятся те рубахи у старухи под замком! Лексана мне рассказала, а она знает от Вивеи. Вивея, мол, своими глазами видела.

– И что же это значит? – Апракса ничего не понимала.

Исчезновение? Рубахи? После обручения Роман пропадал на три недели – вот почему они так долго ждали от него вестей!

– Я так смекаю – и Лексана так мыслит, – что какая-то ведьма их с братом в полон взяла и у себя держала. Для того и рубахи на них надела наговоренные. А вышли они от нее уже не те. Видать, Роман от тех чар не избавился, – шептала Евланья. – Оттого и не залюбил тебя, что ведьма его душу ворожбой сковала.

– Постой, на Ильин день? – Апракса нахмурилась. – А Мамышиха у нас когда пропала?

Они подумали, глядя друг на друга.

– На Ильин день, – медленно подтвердила Евланья. – Это же выходит… Ведьма князя с братом отпустила, а няньку нашу взамен взяла?

– Мамышиха-то ей зачем? – Апракса всплеснула руками. – Старуха чай не молодец удалой!

– А затем… чтобы не помешала. Оберегала ведь тебя нянька. А без нее… вон что вышло.

И что еще может выйти, подумали обе, но вслух сказать не решились. Дружно посмотрела с надеждой на Спаса в углу и перекрестились.

– И тот заяц бесовский… – заикнулась Апракса. – Прочее все… Она нашей свадьбе мешала… ведьма. Неужели себе его хочет?

От ужаса она закрыла рот рукой. Мерещилась ведьма, страшная, как Баба-Яга из сказок, нацелившаяся на Романа, – красивого, умного, доброго, смелого… Принадлежащего ей, Апраксе.

– Где ж найти эту ведьму? Покуда не сгубила его… и меня?

Евланья помолчала.

– Я уж спрашивала Лексану – искали, мол, кто виновен? Она мне наплела вздора какого-то – мол, купила на торгу телушку, не телушка, а царевна, а потом она пропала и бычка хорошего увела, искал их сам Ратимир, удалец этот, да нашел в лесу кости голые.

– Да что мне до тех костей? – Апракса начала терять терпение.

– А вот видать, что есть тут сильная ведьма. От нее все беды.

– Что же делать?

– Я вот подумала… – Евланья запнулась. – Клин клином, говорят, вышибают. Ворожить-то оно грех, и мне не тому бы тебя учить полагалось, крестницу, но коли на нас наворожили, отчего бы и не нам…

– Ты хочешь его отворожить? – Апракса испугалась.

Она знала, что ворожба – дело трудное и опасное, требует большого умения. И греховное к тому же. Но тут же ощутила прилив смелости. Не смириться же с тем, что муж всю жизнь будет ее чуждаться? Если он не станет жить с ней как положено, у нее и дети не родятся, и зачем тогда это все? Бывали пары святых – отец Ивлой рассказывал, – что жили как брат и сестра, будучи женаты, так неужели Роман задумал их подвиги повторить? Мог бы у нее спросить – готова ли она?

– Была бы у нас Мамышиха… – с сожалением пробормотала Апракса. – Научила бы…

– Ведьма, видать, его к себе приворожила, оттого он и тебя любить не может. А мы бы его назад к жене венчанной приворожили. Это не грех.

– Но как же мы без Мамышихи?

– У меня, знаешь, тоже нянька была, – заметила с колебанием Евланья. – Старая старуха, Текусея звали. Она померла, как меня только сговорили за Полюта идти. Хилая была уж совсем, а «сильных слов» знала много. Она и сказала мне: мол, коли будешь худо с мужем жить, не залюбит, я тебе слово дам, оно поможет. Мне не пригодилось, слава богу, хотя Полютка так еще чудил, бывало. Но коли у нас настоящая беда – надо испробовать.

– И что это за слово? – с трепетом спросила Апракса.

– Плохо помню, – вздохнула Евланья. – Лет-то прошло… двадцать или больше. Припомню получше, тогда скажу.

***

Остаток вечера Апракса с Евланьей полушепотом толковали о ворожбе. Дело это хоть и греховное, но обыкновенное: в каждой веси есть бабка-шептунья, к которой бегают с разными хворями, во всяком посаде сидит свой дед Фларь. Даже Вариса постепенно присоединилась и стала вспоминать, как заговаривают такие беды вронские бабенки.

– Надо взять ветку березовую, под порог положить, где тот человек пройдет, а потом, как он через нее шагнет, убрать и спрятать в тайное место. И нашептать: мол, как сия ветка сохнет и вянет, так бы раб божий сохнул по рабе божьей такой-то… Хочешь, госпожа, ветку я тебе принесу.

– Да как я ее подложу, где он пойдет? Челядь сразу заметит и уберет.

– Платок надо взять или ширинку, – припомнила Евланья, – какой мужик утирался, в бане на печку положить и нашептать: как сия ширинка сохнет, так бы и раб божий такой-то сох по рабе божьей…

– Будут баню прибирать – увидят и догадаются. – Апракса покачала головой. – Принесут мне: вот, госпожа, забыла! А еще того хуже не мне принесут, а бабке Феофании. Уж она-то сразу смекнет, грымза старая, к чему дело. Тогда