Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Клялась она — и разбила мечты.

Тише, тише спойте о моряке, что уплыл,

Тише, о фейри, что его посмела забыть.

— Мейзи, сбрендила⁈

Прежде, чем сорвиголова Маргарет Хейл сообразила, что это Падди-младший вырвался наконец с фермы и прилез на «ведьмин обрыв», дрянной мальчишка грубо оттянул ее за ноги по траве прочь от края. Бесенок ретировался с пронзительным мявом, едва не задавленный этими сумасшедшими.

— Падди-Веснушка, — закричала Маргарет, хватаясь ладошками за траву и срывая ту пучками, — это место издревле святое и принадлежит женщинам! А ты как с ними обращаешься!

Падди фыркнул и бросил ее бедные ноги, когда юбки уже неприлично задрались до колен.

Он был силач, этот Падди-Веснушка, пусть и всего на четыре месяца ее старше, зато в плечах шире ого-го, и выше на голову. Что могла Маргарет против этого гадкого парня?

Даже обогнать на корове теперь трудно, потому что Ромашка больше ни-ни. Папа говорит, что это она вошла в степенный возраст, но новую заводить пока не собирается, и всех телят продает где-то в Галоуэе. Травы на всех не хватит: Хейлы держат овечек. Но на овечках не поскачешь. Вот что папа с мамой в жизни понимают?..

Вмиг надувшаяся Маргарет, кряхтя, поднялась, оправила юбки и подбоченилась. Падди-Веснушка взирал на нее насмешливо с высоты своего роста и небольшой кочки.

— Твой отец сюда ходил как к себе домой и ничего.

— Мой отец — наполовину фейри, понятно? И он был просто влюблен в маму, а ты тут ни одним боком, Падди! — огрызнулась Маргарет.

— Ты меня сама позвала, — ухмыльнулся Падди-Веснушка.

Честно — Маргарет бы звала, например, Роуэна из Коннемары или Мейлин Дерри, но они не любили скакать на коровах и у них не было фермы, где этих коров можно достать. А Веснушка прилип как репей с пеленок и как-то так вышло, что она везде таскала его с собой.

— Коров не привел, что ли?

— Сегодня не вышло, — деловито сообщил Падди и полез на развалины. Там на проломленной крыше есть удобное местечко, чтоб смотреть на диких океанских лошадей. — Мама готовит перегон, так что они всех осматривают с Робом и дядькой Оуэном.

Подал ей руку, чтоб Мейзи было удобнее влезть. Бесенок, задравший ногу, оторвался от вылизывания шерстки и с упреком посмотрел на детей, забыв спрятать язык.

— Му, — согласилась глухо Ромашка и продолжила жевать свой любимый плющ, который только разрастался.

— А твоя ругать не будет, что ты сюда полезла?

— Не. Она ж не узнает, — легкомысленно ответила Мейзи и свесила ноги с крыши. Ветерок прошелся по непослушным волосам. Хмыкнула: — Хотя папа сердится на такие штуки больше.

И сунула в рот травинку, прилипшую к платью.

Падди устремил взгляд куда-то вдаль, в горизонт.

— Я б хотел, чтоб и мой умел сердиться… Дядька Оуэн говорит, что раньше он всегда сердился и орал пуще мамы, но что-то слабо верится. Он даже галкам улыбается.

— Да… Взрослые вечно любят сказки рассказывать. А потом говорят, что в них не верят… Вот, например, представь, когда мы в прошлый раз ездили в Лимерик за инструментами для папы, там у постоялого двора «Белая лошадь» сидел такой смешной дедушка — у него ноги прикрыты пледиком, а на кресле деревянном — колеса.

— Да ладно! Так бывает?

Падди даже присвистнул. А Мейзи пожала плечами:

— Ага. Ну, у папы Роуэна ведь тоже деревянная нога — чего удивительного?..

— Сравнила! Нога и кресло с колесами! Это ж твой папка привез ту ногу?

Маргарет мотнула головой угрюмо.

— Папа не любит эту историю. И того дедушку — тоже! Он ведь даже ездить на своем кресле может сам. Крутит руками колеса, и те катятся… И леденцы раздает, и добрый такой… А увидел нас, и на маму смотрит, а она испугалась. И дедушка такой: «Ведьма⁈.». И прям побледнел, с лица спал, покатился подальше, это так странно было…

— Да ты что! А папка твой чего?

— А папке так скулы свело просто в камень, и он дернулся следом, будто ударить хотел или вовсе задушить — а он же добрый у меня такой, сам знаешь! И мама его за руку поймала: «Эдмон, только не при ребенке!». А что «не при ребенке»?.. Так и не рассказали, а я просила! Почему они из него страшилку сделали?.. Папа ж сам называет маму ведьмой. И ничего. И ему можно. А дедушка — «Идем, Маргарет, мы его не знаем». И все! Ну вруны же!.. И леденцов не досталось…

Рыжий веснушчатый мальчишка болтнул свешенной ногой.

— Не дрейфь, Мейзи, тебе леденцы присылает твой дед-парфюмер из дворца, и дядька Ривз тоже балует, да и папка твой в тебе души не чает. Ты вообще бываешь в таких местах, как Лимерик и даже ешь сладости на праздники. Никому в Дулайне больше так не везет, как тебе.

— Не прибедняйся! — возмутилась Маргарет. — Тебя вот дядька Оуэн брал на охоту в Коннемаре!

— И на осенний перегон я в этом году с ними пойду, — приосанился Падди.

Крыть оказалось нечем. Мейзи Хейл обиженно поджала губы. Потому что любить-то ее папка с мамой любили, но даже пасти овечек пускали не дальше родовой стены. А Падди аж на перегон и охоту можно! Не одному, конечно, но это же взрослые дела, настоящие!

Если б не ведьмин клиф, где ее пока ни разу не нашли, то и вовсе грустно бы было. Но Мейзи упрямо замотала ногами, набрала полную грудь воздуха и спела небу:

Он на ладони ей строил мечту:

Причал, имя и дом.

А фейри, будто назло моряку,

Мечтала о чем-то другом.

Проснулся однажды в постели пустой,

Соль на губах, тоска душу дерет:

Лежит венок увядших цветов

На месте дикого сердца ее.

— Почему ты постоянно поешь грустные песни? — полюбопытствовал Веснушка, снова оттягивая ее от края.

На сей раз — края крыши.

— Потому что такова жизнь! И грустное всегда звучит красивее.

— Ну зачем душа из тьмы⁈ — возмутился друг. — Надо добрую душу. И не бросать, а рядом быть.

Веснушка ничего не понимает. И тут Мейзи нащупала в кармане то, что собиралась ему показать, и совсем забыла, потому что рассердилась за задранную юбку. То, что куда шикарнее перегона. И тот