Ноктюрн - Карина Халле

Я смотрю на свой наряд: свободная блузка в крестьянском стиле, длинная юбка с вышивкой, мои недавно обесцвеченные волосы, прямые, с пробором посередине, доходят почти до талии. Саммер Бриз — так меня называют в клубе, где я пою в этом сезоне. Еще одно имя, еще одна маска, еще один способ спрятаться на виду у всех.

— Осторожнее с платьем, милая, — говорю я Оливии, когда она спрыгивает с качелей в самой высокой точке полета, с неестественной грацией приземляясь на песок.

Ее легкий сарафан в цветочек уже испачкан землей и травой — следы дня, проведенного в исследовании всех чудес парка.

Она улыбается мне, бесстрашная и дикая:

— Я бабочка, мамочка!

— Самая красивая бабочка во всем парке, — соглашаюсь я, подхватывая ее, когда она бросается мне в объятия.

Я вдыхаю ее запах — солнце и земля — и снова поражаюсь чуду ее существования.

Ребенок-вампир, рожденный вопреки всему, частица нас обоих, но при этом совершенно самостоятельная личность.

— Они здесь, — произносит Виктор, глядя на группу фигур, появляющихся на окутанной туманом тропинке.

Впереди идет Эйб, как всегда элегантный в твидовом пиджаке, который кажется нарочито старомодным на фоне заполонивших город джинсов и футболок с принтами.

Рядом с ним Эзра, который гораздо охотнее принял новую эпоху: на нем рубашка с узором «пейсли»¹⁴ и круглые очки в тонкой оправе, в которых отражаются редкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь дымку.

Следом за ними остальные: Вульф, огромный, золотоволосый, его раскатистый смех слышен еще до того, как он полностью выходит из тумана, и Абсолон, неземной и древний, движущийся с той спокойной уверенностью, какая бывает у тех, кто видел взлеты и падения цивилизаций, а в его голубых глазах застыли тайны давно минувших эпох.

— Дядя Вульф! — визжит Оливия, вырываясь из моих рук, чтобы броситься к возвышающемуся над всеми норвежскому вампиру.

Тот подхватывает её и подбрасывает в воздух, словно она ничего не весит.

— Вот он, мой маленький волчонок! — восклицает он, и от восторга его акцент становится заметнее.

Оливия хихикает, дёргая его за длинные светлые волосы:

— Ты принёс мне подарок?

— Оливия, — осаживаю я её.

— Подарок? — с усмешкой переспрашивает Вульф. Он достаёт маленький бумажный пакетик с леденцами, и глаза Оливии широко распахиваются от восторга. — Подойдёт?

Отлично. Теперь она будет на взводе от сахара. Что ж, расхлёбывать это придётся Вульфу.

Абсолон подходит не спеша. Он сдержанно кивает Виктору и переводит взгляд на меня.

— Саммер, — произносит он, и в его голосе при упоминании моего нынешнего имени слышится легкая ирония. — Начинаю думать, что Северная Калифорния идет тебе на пользу.

— Солон, — отвечаю я, пытаясь соответствовать его хладнокровному виду, но безуспешно. — Как дела в «Тёмных глазах»?

— Процветают, — отвечает он. — Нынешняя культурная среда оказалась неожиданно благоприятной. Так много молодых искателей, так много тех, кто стремится расширить свое сознание любыми доступными способами. Легкая улыбка озаряет его красивое лицо. — Они приходят за острыми ощущениями, за азартом подчинения. Они уходят просветленными, а мы — удовлетворенными. Идеальный симбиоз.

Клуб питания, который они с Вульфом организовали в подвале Уэстерфельд-Хауса, стал чем-то вроде подпольного явления — эксклюзивным убежищем, где избранные люди могут испытать эйфорию от вампирского кормления в контролируемой обстановке по обоюдному согласию. Это более масштабная и гедонистическая версия того, что было у Эйба в Лос-Анджелесе..

— Ваш новый жилец — тот ещё персонаж, — замечает Виктор, пока мы направляемся в более уединённую часть парка, подальше от любопытных человеческих глаз.

Похоже, когда вокруг слишком много вампиров, они начинают нервничать, сами не понимая почему.

Вульф фыркает:

— Кеннет? Он безобиден. Помешан на оккультизме, но какой художник сейчас не помешан? Его фильмы, кстати, довольно впечатляющие. — Он сажает Оливию себе на плечи, и она восседает там, как крошечная королева, обозревающая свои владения. — А вот компания, с которой он общается…

— Дом стал своего рода местом паломничества, — объясняет Абсолон. — Художники, музыканты, искатели всех мастей. Энергетика здесь… бодрящая, хотя порой и хаотичная. Я даже стал останавливать в другом нашем доме внизу по улице, просто чтобы сбежать от этих проклятых барабанных кругов.

Эйб усмехается, подстраиваясь под мой шаг.

— Они имеют в виду, что Уэстерфельд-Хаус стал эпицентром контркультуры Сан-Франциско. Довольно большая перемена по сравнению с тем, каким я видел город, когда впервые побывал здесь в 1908 году.

Мы находим место под массивным эвкалиптом, верхние ветви которого теряются в тумане, и расстилаем пледы на влажной траве. Эзра достаёт корзину с термосами — кровь для вампиров, яблочный сок для Оливии.

Когда мы устраиваемся, Виктор садится рядом со мной и обнимает за талию.

— Что скажешь, если мы переберёмся сюда, котёнок? — спрашивает он меня.

— Мы будем вам очень рады, — добавляет Абсолон.

— Мне и в Санта-Барбаре хорошо, — отвечаю я, прижимаясь к мужу. — Университет достаточно загружает Вика.

Его должность историка-исследователя в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре — идеальное прикрытие: ограниченное количество учебных часов, доступ к архивам и коллеги, которые не задаются вопросами о его редких отлучках или о том, что он, кажется, не стареет годами. Он не останется там навсегда, но пока ему нравится.

— Но тебе нравится здесь, — тихо замечает он, слишком хорошо меня зная.

Я пожимаю плечами, наблюдая, как Оливия учит Эзру, как правильно плести венок из ромашек.

— Здесь всё живое, пульсирующее, как нигде. И есть что-то в здешнем тумане — в том, как он скрывает и приоткрывает. — Я встречаюсь с ним взглядом, все еще плененная его глубиной спустя столько лет. — Но дом там, где мы вместе.

Он улыбается, целуя меня в висок.

— Вечный романтик.

— Я училась у лучшего.

Наш момент прерывает восторженный визг Оливии:

— Бабочка! — восклицает она, указывая на бабочку-монарха, которая каким-то чудом пробилась сквозь туман и села на ближайший цветок.

Оливия вскакивает на ноги, готовясь броситься вдогонку.

— Осторожнее — предостерегает Виктор. — Помни, что мы тебе говорили о хрупких вещах.

Она серьёзно кивает и приближается к бабочке с преувеличенной осторожностью, сложив руки чашечкой, словно в молитве. Бабочка, похоже, ничуть не встревожена, остаётся на своём месте, медленно раскрывая и закрывая крылья в рассеянном свете.

— Ах, — раздается новый голос, — невинность детей. Такая чистая, такая незапятнанная.

Мы все оборачиваемся и видим стройную фигуру, выплывающую из тумана, — мужчина с пронзительными тёмными глазами и всклокоченной бородой, в выцветших джинсах и кожаной жилетке с бахромой. Его присутствие сразу же создает напряженность в нашей