Без права на отказ авторитету - Ася Любич

— На «ты» мы не переходили, Александр, как вас там. Так что не тыкайте мне, — поворачиваюсь, ставлю сумку на сидение и наконец встречаюсь взглядом с личным дьяволом.

— Сергеевич, я. И думаю, тот факт, что мой член уже побывал в самых укромных уголках твоего тела, позволяет мне не только тыкать тебе, но и тыкать в тебя.

— Какая пошлятина. Недостойно олигарха или кто вы там.

— А по-твоему, все олигархи должны быть воспитанными додиками и читать поэмы?

— Ну, думаю, многие на это очень надеются. Никому не приятно осознавать, что там у руля стоят обыкновенные быдла, которым повезло.

— Тогда они будут разочарованы. Потому что в большинстве своем там действительно быдла, которым повезло.

— Радует, что вы хотя бы самокритичны. И в чем же вам повезло?

— Как и ты, я когда-то встретил человека, который мне помог. Только ноги перед ним раздвигать не пришлось.

— Я влюбилась, Бауэр, а не ноги раздвигала. Слышали когда-нибудь об этом светлом чувстве?

— Читал, что оно убивает и сводит с ума. Удобно, кстати, когда объект влюблённости — столичный режиссёр? Никакого конфликта, драмы, все легко и просто.

— Вы просто невозможны, и эта беседа потеряла для меня интерес.

— Конечно, потеряла, это же не беседа про театр, который ты хочешь отжать при разводе.

— Да как вы… — поднимается во мне возмущение. То есть он все знает. И наверняка тут не случайно. Еще и слово-то какое подобрал. Отжать. Скотина. Придурок. И я надеюсь, он читает все нелестные эпитеты в свой адрес в моем взгляде. — Вас Герман подослал? Чтобы я, так сказать, поняла свое истинное место? Неужели он настолько плохой юрист, что не может сделать элементарного?

— Ну, Герман — слишком мелкая фигура, чтобы меня подсылать, но направление мысли верное. Единственный способ оставить театр себе — это умаслить меня, Алла.

— Великолепно! И вы взяли билет в мое купе, чтобы я вас умасливала? Не дождетесь. Даже в первый раз я отказалась, сбежала, а вы заставили меня. Наверняка по согласию вас уже давно не возбуждает. Вы из тех людей, пресыщенных богатством и согласием, которые…

— Заканчивай. Слышала, что ум женщины в умении вовремя заткнуться?

— И кто это сказал?

— Я. И твои слова опровергает тот факт, что в ресторане ты сама мне отдалась. Как ты выразилась, по согласию.

— Это было помешательство, не более. В том состоянии я вполне могла вас и убить.

— Верю, я сам был на распутье… — Откидывается он на спинку, продолжая оценивать мой внешний вид. Даже захотелось достать зеркало и проверить, все ли нормально с прической или макияжем.

На распутье он был… И ведь не врет. Потому что я прекрасно его понимаю.

На этом наш диалог можно считать исчерпанным, тем более что я убегаю из купе в вагон-ресторан, чтобы наконец что-то бросить в рот. Не ела со вчерашнего дня, а мне нужно помнить, что кормлю я теперь не только себя, и мне нужно немного больше, чем семечко…

Наслаждаюсь рыбным соте с овощами, запивая это все гранатовым соком, когда напротив меня падает Бауэр. Да сколько можно!

— Умасливать вас должна я, а преследуете меня вы.

— Просто других свободных мест нет.

— Могли бы подсесть вон к той даме, посмотрите, как она пожирает вас глазами, — киваю на женщину преклонного возраста в шикарном меховом манто, которая смело салютует Александру. Он даже усмехается, что позволяет мне впервые увидеть его улыбку. Тяжело, наверное, ходить с вечно каменным лицом. Хотя, может, он только со мной такой? Грубый, жесткий, злой. А с друзьями и любовницами настоящий весельчак, способный разбавить скуку отличной шуткой. В том, что у него есть чувство юмора, я почему-то не сомневаюсь. Оно есть у всех людей, не обделенных интеллектом.

— Какое вино пьете? — нагло собирается взять мой бокал Александр, но я успеваю его перехватить. Мне не очень хочется объяснять, почему я, любящая винишко, вдруг перешла на гранатовый сок. Еще и развод. Как быстро он сложит два и два и, как Глеб, начнет требовать аборта. Только в отличие от мягкотелого Глеба, этот лично отведет меня под нож.

— Вкусное. Сладкое. Я закажу вам такое же, — подзываю официанта и прошу принести шардоне. Это всё, что я видела нормального в их меню.

— Итак, Алла, расскажите мне, что вам понадобилось в Ромашкино?

Ага, вот прямо так взяла и начала исповедоваться о внезапном чувстве вины. Не очень хочется видеть превосходство на его лице.

— У меня там мама все еще живет.

— А вы еще не забыли, как она выглядит?

— Нет, у меня есть фотография.

— Это радует. А если правду? Скажите мне хоть раз правду, Алла. А то мне кажется, вы так привыкли играть на сцене, что давно забыли, что такое быть с людьми откровенной и честной.

— Если бы люди говорили только правду, то мир бы давно разрушился под давлением недовольных. Правду никто не любит, уверена, даже вам больше нравится, когда ваши любовницы имитируют оргазм, а не просят поднажать.

Бауэр поднимает уголок рта, а в глазах разбегаются крошечные мимические морщинки, словно он сейчас рассмеется. Он даже закашливается и все-таки отбирает мой бокал. Потом откашливается еще раз.

Совершенно не по-олигарски.

Я закатываю глаза, поднимаюсь и бью несколько раз по его твердой спине, чтобы он не умер у меня на глазах. Но внезапно он начинает задыхаться, а лицо покрывается крупными пятнами, пугая меня до жути.

Аллергия. Рома тоже был аллергиком. У того криптонитом была клубника, а у Александра, очевидно, гранат. Я тут же оббегаю стол и, пока официанты мечутся, не зная, что делать, роюсь по карманам Александра.

Здесь точно что-то должно быть.

Настолько предприимчивый человек обязательно будет таскать с собой шприц с чем-нибудь антигистаминным. И я оказываюсь права. Нахожу шприц во внутреннем кармане и делаю укол в бедро.

Тут же отхожу назад, смотрю на до ужаса испуганных официантов, на примчавшегося начальника поезда и