Развод. Невеста моего мужа - Ксения Хиж
— Мне вас жалко, — вырвалось у меня.
Он даже вздрогнул. Удивлённо поднял брови.
— И себя. Но так бывает.
Он усмехнулся.
— Спасибо. Давно меня никто не жалел.
С соседней койки застонали. Рамилла приходила в себя. Зашевелилась, застонала громче, и её стон был такой театральный, такой наигранный, будто она не боль чувствует, а хочет, чтобы её пожалели.
А с коридора уже слышались тяжёлые шаги. Я знала эту походку. Слишком хорошо знала. Тяжёлые ботинки, уверенная, хозяйская поступь.
Мой бывший. Её нынешний.
— Не хочу его видеть, — выдохнула я, сжав зубы. — Не могу.
Дмитрий кивнул и резко развернулся к дверям.
Я зажмурилась, отвернувшись к стенке.
— Как она? — пробасил Артем.
— Кто именно? — спросил Дмитрий.
В ответ тишина. Но он не думал над ответом, он скользил взглядом по мне. Я чувствовала это кожей, каждой клеточкой, всеми фибрами своей души.
— Обе в отключке? — ушел от ответа.
— Спят, — поправил Дмитрий. — Обезболивающее, капельницы. Выйдем на улицу?
— Выйдем.
С койки Рамиллы снова протяжный, жалобный, почти молящий стон.
И его шаги по палате.
— Детка, как ты?
Меня обдало ледяной волной. Следом жаром. Дышать стало нечем. В носу запах гари и его неизменный десятилетиями одеколон, который я дарила ему на годовщину.
Детка. Её он называет деткой...
— Я заберу тебя, — воркует Артём, как над ребёнком. Его стерва стонет в ответ то ли благодарно, то ли притворно.
— Нельзя, — голос врача твёрдый. — Выйдем. Пусть отдыхает.
Шорох. Видимо, Дмитрий взял его за локоть, повёл на выход.
Этот гад про меня ни словечка, ни вопроса.
Даже не спросил, жива ли я..
Я поморщилась. Тошнит. Как я могла жить с этим иудой и не видеть его сущности?
Окно в палате было открыто. Они вышли на крыльцо, и их голоса ветер заносил внутрь как на блюде официант.
— Что же вы не сказали, что здесь и ваша супруга? — спросил Дмитрий.
— Она сказала? — голос Артёма напряжённый.
— Люди добрые.
Артём хмыкнул, смачно сплюнул. Я услышала щелчок зажигалки, закурил. Знаю каждое его движение.
— Да сложно все, Дим. Ирка моя жена и я люблю ее. Правда.
— Можешь мне не объяснять, ни к чему, — сухо ответил Дмитрий.
— А я хочу! Чтобы ты меня как мужик понял. — Свободин затянулся, помолчал, — а Рамилла первая любовь моя, представляешь? Я ее помню мелкой, бегающей за мной, с косами и коленками разбитыми. И я ее уважаю, она сложную жизнь жила, ее пожалеть, да приласкать надо.
Усмешка. Это доктор. Мне кажется, он качает головой, смотря не на Свободина, а вдаль.
— И я виноват перед ней. Да и страсть у нас вспыхнула, понимаешь? Вот жгучая, когда мозг отключается, когда дым в штанах, когда как в юности сам не свой. Вот как…
— Не могу понять. — Голос Дмитрия. — Не было у меня такого…
— А у меня вот случилось. Вот Дим, и как мне бросить ее? И Иру бросать не имею права. Она семья моя. Но Ирка сама виновата!
— В чем же?
— А в том, что женщиной перестала быть!
У меня внутри всё оборвалось. Я замерла, не дыша.
— Прости, но сказать не могу, — голос Дмитрия стал жёстче, — Ирина очень красивая. И выглядит потрясающе. Видно, что ухаживает за собой. Она женщина… Она твоя женщина, Артем.
— Да, что есть, то есть. — Артем не спорит. — Но огня нет. Она не сочная. Она как овощ с конвейера у китайцев, одинаковый каждый день. А Рамилла с огорода из-под солнца. Разные они. Но обе дороги.
Глава 27
Я слушала и не верила. Слёзы душили, но я сдерживалась. Сжимала подушку, впивалась в неё пальцами.
Овощ с конвейера. Серая мышь. Бежевое бельё.
Это он про меня. Про ту, которая родила ему сына. Про ту, которая таскала ему еду в гарнизоны. Про ту, которая ждала годами.
А она с огорода из-под солнца. Сочная. Живая. Страстная.
— И долго ты так собираешься? — спросил Дмитрий. — На два фронта?
— А что мне делать? Не знаю. Пусть всё идёт как идёт. Ирка она у меня тихая, покладистая. А Рамилла... с ней тоже решу.
Тихая. Покладистая. Дура, которую можно обманывать дальше.
Я закрыла глаза.
Всё. Хватит.
Я больше не та Ира, которая будет терпеть. Которая будет верить. Которая будет «тихой и покладистой».
Я открыла глаза. Слёз не было. Только холодная, ледяная решимость.
Шаги на крыльце затихли. Дмитрий вернулся в палату. Увидел моё лицо и остановился.
— Ты всё слышала? — спросил он.
— Всё, — ответила я. — Каждое слово.
Он подошёл, сел на стул рядом. Взял с тумбочки кружку остывшего чая, сделал глоток.
— Мне жаль, что так вышло. Но он подонок.
— Верно, — я ухмыльнулась.
Наши взгляды снова встретились. И снова по телу пробежал ток.
Он отпил чай, поставил кружку на стол.
— Скоро будешь дома и начнешь новую жизнь.
— А ты? Надолго здесь?
— А куда мне? Езжу проведать старенькую мать, а так вся моя жизнь здесь теперь. Да и как ни крути поток у нас большой, — сказал он. — Раненые каждый день. Не справляюсь. Рук не хватает. Волонтёры редко заглядывают.
Я помолчала, подумала.
— Волонтёры нужны? — спросила я. — У меня ещё пять дней командировки. Я могла бы помочь. Чем смогу бумаги перебрать, перевязки, уколы... Я не медик, но научусь.
Он поднял на меня глаза. Долго смотрел, изучающе.
— Серьёзно?
— Да.
Он протянул руку и коснулся моего плеча легко, почти невесомо. От его пальцев шло тепло. Совсем не такое, как от Артёма там привычное, будничное. А здесь какое-то живое, настоящее.