Чужой ребенок - Элли Чэндлер
Я поймала себя на жалости и убрала её. Жалеть я буду двадцать первого февраля.
Вика остановилась на пороге, огляделась — люстры, официанты, сто двадцать человек — и пошла ко мне через весь зал.
Она подошла и обняла меня. Прижалась щекой, поверх живота, и я почувствовала запах тех самых духов.
— Кать. — Громко, на публику, со слезой. — Кать, ты не представляешь, что это для нас значит.
— Представляю.
Она отстранилась и удержала мои руки в своих.
— Платье какое. — Она осмотрела меня. — Дорогое?
— Дорогое.
— Господи, ну слава богу. — Вика повысила голос, и он полетел по залу. — А то я извелась вся, честное слово. Мне же говорили, что ты по хостелам живёшь. Мне люди рассказывали: сидит в общем зале, спит на диване под чужим пледом, ужас. Я ночами не спала.
Рядом с нами стояли человек десять. Разговоры вокруг стихали кругами.
— Я звонить хотела, — продолжала Вика, гладя меня по руке. — Хотела денег предложить, правда. Серёж, я же говорила, что надо ей помочь?
Сергей молчал.
— А тебе, оказывается, помогают. — Вика улыбнулась и повела глазами в сторону Станислава. — И хорошо помогают.
Вот тут в зале стало совсем тихо.
Я почувствовала, как у меня поднимается изнутри жар от груди к лицу, — та самая волна, к ней меня семь недель готовили в зале с зеркалами.
Я досчитала до трёх.
Глава 16
Экран засветился.
На нём стояла картинка: кабинет со стеклянной перегородкой, стол, кресло. В кресле сидела женщина боком, свесив ногу с подлокотника. В правом нижнем углу — дата и время. 29.10, 14:47.
Кадр стоял неподвижно.
Зал молчал и разглядывал.
— Минуту тишины, пожалуйста, — сказала я в микрофон. — Мне понадобится ровно четыре.
Я стояла на маленькой сцене, в красном, с микрофоном в правой руке. Ноги у меня были ватные от колена вниз, и я держалась на том, что семь недель ходила через зал под его секундомер.
Из третьего ряда донёсся смех.
Вика засмеялась — коротко, звонко, с придыханием на конце. Она обернулась к соседке справа и развела руками: мол, ну что за представление.
Соседка не улыбнулась в ответ.
— Я не буду говорить о себе, — сказала я. — Я вообще ничего не буду объяснять. Три месяца назад мне объяснили за меня, и вы все это слышали.
Я обвела зал глазами.
Разумовский в первом ряду с прямой спиной. Кириллов рядом с ним, локти на коленях. Ленка где-то в середине. Девушка с диктофоном у стены, диктофон уже поднят. Станислав слева, в трёх метрах, руки в карманах.
И у задней стены, у самых дверей, — крупный мужчина в тёмном свитере, метр девяносто с лишним, плечи в проём.
Костя приехал.
Я отправила ему приглашение на адрес его зала в Люберцах, курьером, на том же плотном картоне. Я не была уверена, что он придёт. Он пришёл и встал сзади, у выхода, скрестив руки.
— Вы видите на экране мой бывший кабинет, — сказала я. — Двадцать девятое октября, без четверти три. Запись сделана системой видеонаблюдения холдинга. Звук пишется отдельно, микрофоны стоят в кабинетах руководства с двадцать первого года.
Я сделала паузу.
— Я включаю с тринадцатой минуты. Смотреть будем четыре минуты, дальше вы всё решите сами.
Сергей повернулся ко мне.
— Кать, — сказал он вслух, на весь зал. — Ты чего творишь?
— Сейчас увидишь.
Палец у меня на пульте не слушался.
Была одна секунда, короткая, я о ней потом вспоминала часто. Я стояла с поднятой рукой и понимала: сейчас в зале сидит беременная женщина, и через четыре минуты у неё не останется ни мужчины, ни репутации, ни денег. Через восемь недель она родит.
Я подумала об этом ровно секунду.
Потом вспомнила синий халат, завязанный на два узла, и её руку на животе в моей спальне.
Я нажала на пульт.
Картинка пошла.
Вика в кресле повернула голову. В кадр справа вошёл мужчина, огромный, в спортивной куртке, и сел на диван для посетителей.
Из колонок пошёл звук.
— Вик, я не понял. Мы вообще договаривались или нет?
Голос низкий, гулкий, чуть отстающий от губ на записи.
— Договаривались.
— Тогда объясни мне, почему я узнаю про своего ребёнка последним.
В зале кто-то втянул воздух.
Я стояла на сцене и смотрела в третий ряд.
Вика перестала улыбаться. Она сидела прямо, обеими руками на животе, и лицо у неё поехало: сначала недоумение, потом узнавание.
Она поняла на четвёртой секунде. Я засекала.
— Про своего, — сказала Вика с экрана. — Ты уверен?
— А чей он?
— Кость, ну не начинай.
Живая Вика в третьем ряду начала подниматься.
— Выключи, — сказала она.
Тихо. Никто не обернулся.
— Кость, я всё продумала, — говорил экран. — Мне надо два года. Я рожаю, сижу дома, оформляю на себя что могу, потом развожусь и забираю. И мы с тобой уедем куда захочешь, и у тебя будет свой зал, а не арендованный.
Сергей сидел рядом с ней и смотрел на экран.
Он смотрел, чуть подавшись вперёд, приоткрыв рот. Он ещё не понимал. Он слышал слова и складывал их, и ему требовалось время.
— А ребёнок?
— А ребёнок наш.
Кто-то в четвёртом ряду сказал: «Господи».
Вика встала. Она стояла в проходе, придерживая живот, и смотрела на меня через головы.
— Выключи! — Уже громко.
Я не выключила.
— Ты ему скажешь?
Пауза в записи. Полторы секунды, я знала