Котёнок Котаева - Тиаверра

Коста поднимает перчатки сам.

— Ира, на меня посмотри. Ты вовремя сказала про падение сатурации и всё сделала правильно. Не ищи сейчас момент, где могла быть быстрее. Мы успели. Иди выпей воды.

Она кивает и уходит к раковине.

Только тогда Коста проводит ладонью по лицу и выдыхает.

— А теперь кто-нибудь верните мне мой прекрасный характер. Без него я чувствую себя голым, а это, конечно, подарок отделению, но не в рабочее время.

Кто-то смеётся. Напряжение отпускает комнату.

Привычный Коста возвращается сразу весь: громкий, красивый и совершенно довольный собой. По дороге к посту он успевает отобрать у меня свою ручку и посоветовать проходящему хирургу не хмуриться — морщины ему не идут.

Мир снова стоит правильно.

Только мой почему-то немного накренился.

До сегодняшнего утра всё было проще. Коста был очень красивым мужчиной, которого мне хотелось вопреки здравому смыслу. Красота — понятная опасность. На неё можно не смотреть. От неё можно отойти подальше. В крайнем случае вспомнить чужие туфли в нашем коридоре и быстро вылечиться.

Теперь я увидела, какой он, когда кому-то страшно.

Увидела, как он слышит людей. Как не отнимает чужую работу. Как держит целую комнату и потом первым замечает одну дрожащую руку.

От этого невозможно отойти на безопасное расстояние.

Коста оборачивается у поста и ловит мой взгляд.

— Чудо, если продолжишь так смотреть, мне придётся либо раздеться, либо попросить официальный отзыв. Сразу предупреждаю: раздеться быстрее.

Я опускаю глаза на историю болезни.

— Я думала о пациенте.

— Разумеется. Поэтому смотришь на мою грудь.

— Я смотрела не на грудь. Я хотела сказать, что ты очень хорошо вёл команду.

Улыбка у него меняется. Совсем немного, но я уже умею замечать.

— Ты тоже хорошо сработала. Фокальное начало поймала сразу. И с женой правильно поговорила.

— Это моя работа.

— Моя тоже. Но тебя это не остановило. Поэтому и ты не спорь.

Я открываю папку, хотя нужная страница уже передо мной.

Коста наклоняется, забирает из моих пальцев свою ручку и говорит почти у самого уха:

— Не делай вид, что хорошую работу можно принять только от меня. Тебе тоже можно быть охуенным врачом, котёнок.

Он уходит. Там, где его дыхание касалось щеки, ещё тепло, и мне совершенно неуместно хочется его догнать.

Вот теперь становится по-настоящему страшно.

Мне нравятся не только его руки.

• • •

К вечеру Рита снова ставит нас перед камерой.

Коста выполняет своё обещание: встаёт на метку, прячет руки в карманы и ни разу меня не касается.

Это должно помогать.

Не помогает.

Сегодня я смотрю на его карманы и думаю не только о неприличном. Это уже серьёзное ухудшение. Гораздо безопаснее было помнить, что вчера одна из этих ладоней находилась под моей одеждой, чем видеть, как утром обе не дрогнули, когда вокруг стало страшно.

Во время первого дубля я смотрю в объектив. Во время второго — в текст. Между ними взгляд всё равно спускается к правому карману Косты, и он замечает это уже на третий раз.

Ничего не говорит.

Только проводит большим пальцем по краю ткани.

Я забываю следующую фразу.

Рита терпеливо закрывает глаза.

— Гера Александровна, профилактика сердечно-сосудистых заболеваний существует. Начните с неё. Профилактику Котаева мы снимем отдельным роликом, когда её изобретут.

Коста сообщает, что против профилактики Котаева категорически возражает. Оператор смеётся. Я начинаю текст заново и больше не ошибаюсь, потому что смотрю только в камеру и мысленно представляю Косту большим больничным шкафом.

Шкаф получается слишком красивым.

Но хотя бы молчит.

После съёмки я могла уйти первой. Собираю бумаги медленно, жду, пока Рита отпустит Косту, и выхожу вместе с ним.

До служебного лифта мы идём молча.

Вчера между нами уже был поцелуй, его ладонь под моей одеждой и моё очень правильное решение больше этого не повторять. Сегодня к ним добавился Коста у изголовья каталки — спокойный, точный, настоящий.

К вечеру моё правильное решение всё ещё существует, но убедительности в нём заметно меньше.

В лифте я нажимаю кнопку своего этажа и кнопку этажом выше — для него. Отхожу к задней стене и прижимаю папку к груди.

Коста оставляет руки в карманах.

Двери открываются на моём этаже.

За ними знакомый коридор, пост и кабинет, где меня не ждёт ничего опаснее незаполненных карт.

Нужно сделать два шага.

Я не делаю ни одного.

— Твой этаж, котёнок.

— Я знаю.

Створки закрываются.

Лифт трогается, и только теперь я понимаю, что сделала.

Коста достаёт руки из карманов.

Моё сердце воспринимает это как отдельное событие.

На следующей остановке двери открываются уже для него. Он смотрит на меня ещё секунду, потом поворачивается к выходу.

Я хватаю его за край скраба.

Ткань натягивается между моими пальцами и его спиной.

Коста замирает одной ногой в коридоре и медленно оглядывается.

— Не уходи, — говорю я.

Голос дрожит, но ни один слог не ломается. Кажется, впервые рядом с ним мне удаётся сказать самое страшное без заикания.

Он возвращается. Двери закрываются за его плечом.

— Я ничего не передумала, — предупреждаю сразу. — Насчёт твоих правил. Они мне всё ещё не подходят.

— Вижу. Ты держишься за меня с очень принципиальным лицом.

Я разжимаю пальцы, но он перехватывает мою руку и снова кладёт себе на скраб.

Не удерживает. Просто возвращает туда, откуда я сама её убрала.

— Тогда говори, для чего меня остановила.

Можно свалить всё на тяжёлый день и адреналин. Добавить, что вчерашний поцелуй просто не закончился и поэтому крутится в голове. Длинные объяснения я всегда строю быстрее, чем произношу короткую правду.

Всё это будет правдой.

И всё это будет трусостью.

— Насчёт сейчас, — отвечаю я. — Я хочу закончить то, что мы вчера остановили.

Коста смотрит так, что халат внезапно кажется лишней одеждой.

— Скажи нормально, котёнок.

У меня горят щёки. Но руку со скраба я не убираю.

— Поцелуй меня.

Он забирает папку, ставит её в угол и нажимает нижнюю кнопку. Потом поворачивается ко мне целиком.

Сначала ладонь ложится на талию. Вторая — на стену возле моего плеча. Коста делает один шаг вперёд, и я отступаю, пока обе лопатки не касаются прохладного металла.

Я стою к нему лицом. Он — передо мной, между краями распахнутого халата, но не вжимает меня в стену. Между нами остаётся немного воздуха — достаточно, чтобы