Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова
– Помню, как к комиссиям готовились – драили всем составом весь детдом: полы, стены, окна, двери [унитазы?]…… Потолки только не драили – не дотягивались. В ледяной воде. У нас там другой и не было. Еле тепленькая или лед…… Из всех щелей дуло, холодно было пипец, особенно зимой. Газетами затыкали. Всегда в тряпье, как [цыганята?] какие-то, а как большие дяди или потенциальные родители приходили, так рожи наши чумазые отмывали, одевали…… Даже обувь выдавали новую, почти по размеру. Девчонкам косички заплетали такие тугие, аж глаза у них слезились. И смотры устраивали…… Они приходили, а мы блестели перед ними начищенными физиономиями, как пятаки. Я это все не любил. Они там сватали всех. Почти…… Кроме меня…… Про меня прямо говорили, что я подкидыш и черт знает, какие у меня там гены и болезни. «Вы же понимаете…» – слабо передразнил Том кого-то.
Его голос, еле слышный, вновь стал ровным: в нем снова звучало полное смирение и принятие. Выровнялось дыхание. Этот монотонный монолог Уля слушала с закрытыми глазами, грудную клетку разрывало, слезы текли ручьем, она не могла их остановить. Кап-кап. Ей казалось, что, должно быть, он истерзан, раз говорит о таких жутких вещах с таким пугающим равнодушием. Лишь иногда из него пробивалось и становилось понятно, что боль жива.
– [Медосмотр?] помню два раза за восемь лет. На восьмом году я потерял надежду, что меня возьмут. Они уходили, а мы – назад в свои обноски казенные…… Выдавали ботинки чуть ли не раз в год, если они у тебя развалились – твои проблемы, решай, как умеешь. [Клей?], шей, че хочешь – других нет…… Вообще, у нас не принято было эмоции показывать, плакать там, жаловаться или еще что, это слабостью считалось. Ты не мог быть слабым, нельзя. Ты должен был уметь подавлять эмоции, и мы подавляли. Так хорошо научились подавлять, что я до сих пор не могу себя заставить их показать.
– [Жрать?] хотелось постоянно, – апатично продолжил Том. – В столовке видели только картошку, размазанную по тарелке кашу и хлеб. Поговаривали, что они продукты домой забирали… Ну… Кушать-то всем хотелось. Я потом на бананы таращился, как на диковинку заморскую…… Да и вообще похож был на Маугли в этом «дивном новом мире»…[10] – он там словно бы усмехнулся, но от усмешки этой веяло не иронией, а безысходностью. А затем послышалось шуршание и кошачье мурлыканье. Значит, есть все-таки душа живая рядом… – Ничего своего не было и быть не могло. Все – [общак?]. У меня когда появились первые личные вещи, я их прятал, ни с кем не делился, вот так. И до сих пор мне тяжело свое отдавать…… Есть одна девушка, для нее не жалко, но это…… Одежду по привычке занашивал. Мама моя приемная покупала новую, а я смотрел и понять не мог: зачем? Ведь на этой даже дырок еще нет, не то что… Это была лично мне купленная одежда, я ее так любил, все расстаться не мог.
– Про нас много что говорят, – Том замолк и тяжело сглотнул. – Мол, у нас гены поганые и мы очень агрессивные…… М-м-м…… Вы нас боитесь, ждете от нас неприятностей, приговор заранее выносите. Не хотите увидеть, судите…… А нас так жизнь научила: или ты, или… От нечего делать я не нападаю, но если нужно защитить себя или своих… Своих я в обиду не дам…… О травмах могу [лекции?] читать. Так что обращайся, если что… Не, нах, пусть не пригодится.
– Что еще?.. – потерянно пробормотал он. Голос совсем ослаб и растворялся теперь в окружающей его и просачивающейся в нее пустоте. – Четвертый десяток разменял, а мои страхи меня жрут. Не умею… доверять. Избегаю близких отношений… Пользуюсь людьми, даю пользоваться собой, и адьос… Значение для меня имеют от силы три человека, об остальных и не вспоминаю… Извини… С одиночеством смирился и привык…… Ни детей, ни человека своего нет…… Семьи нет. И не будет…… Боюсь, что мой ребенок может оказаться там… Случайные связи?.. Больше не хочу… Они [бессмысленны?] бестолковы… Пусты… И… Как это слово?.. Чреваты, – Том рвано выдохнул и с этого момента зазвучал совсем глухо, так, будто положил на лицо подушку или ладони. – Я все одного понять не могу… Зачем?..… Может, они правы, и она [шалавой?] была. Может, она [залетела?] и слишком поздно узнала, а некуда меня. Может, у нее там и без меня семеро [по лавкам?] уже сидели. Может, самой есть нечего было… Мне иногда снится, что я маленький и меня руки держат… И глаза близко… И голос баюкает. И мне хорошо и спокойно… Безопасно… Не знаю, может, и держали, и баюкали… А может, мозг просто [зациклился?]… Не хочу быть причиной исковерканной жизни, не хочу больше портить [чужие?]…… Не хочу иметь к этому никакого отношения…… Недавно тут [попробовал?] одну другой заменить… И понял, что… это все… пыль. Тщета… [Грязь?] Только человеку нагадил…… Пусть она и понимала, на что соглашалась, пусть ей на мораль [похрен?]. А все равно… [Тошно?]
– Еще месяц назад жил в уверенности, что [любить?] не умею и не научусь… У нее там свои [шуры-муры?]. А меня за что любить? Не знаю. Такого. Приемные родители… Первые лет семь никак не мог [поверить?]… Иногда накатит жестко, приснится очередной кошмар, и опять просыпаешься с чувством, что никому не [нужен?], что повинен перед миром…… уже фактом рождения. Вспоминаю своих – маму, отца и… Немножко отпускает……………… Нормально у меня все, грех жаловаться. Наверное, это все…… Ты говорила, легче станет? Че-то ни хрена.
Неделю назад она Тому плакалась на несчастную любовь. Обвиняла в молчании и закрытости. Обижалась на тишину в ответ, хотела, чтобы ее пожалели, погладили по головке и принесли извинения за душевные терзания. А
Ознакомительная версия. Доступно 31 из 156 стр.