Чужой ребенок - Элли Чэндлер

Я держала лицо. Меня учили держать лицо на переговорах, и оказалось, что дома это работает точно так же — тело слушается, спина прямая, голос выходит из горла целым.

А под этим у меня рушилось.

Полтора года. Он полтора года считал во мне поломку и молчал. Он ложился со мной, обсуждал ресторан и список гостей, вычёркивал коллег — и держал внутри готовый диагноз. Мне стало стыдно за собственное тело раньше, чем я успела возразить. Вот что он сделал одной фразой: я начала оправдываться перед ним за свой организм.

— Ты у врача был? — спросила я.

— В смысле?

— Ты сдавал анализы?

— Кать, ну зачем.

— Затем, что это делают вдвоём.

Он выдохнул через нос и потёр переносицу.

— Вот. Вот об этом я и говорю. Я один раз сказал вслух неприятную вещь, и мы уже сидим в скандале. Ты понимаешь, почему я молчал полтора года?

— Ты молчал полтора года?

— Я тебя жалел.

Он встал, забрал бокал и ушёл на кухню. Я осталась на диване перед чёрным экраном.

Через полчаса он вернулся, сел рядом, притянул меня к себе за плечо и сказал в макушку:

— Прости. Я устал. У меня три сделки висят, и я срываюсь.

Я кивнула ему в грудь.

Вот это я себе и подсунула: у него квартал, у него сделки, он сорвался. Люди срываются. Я подписала себе это объяснение и заверила собственной подписью, и оно продержалось ровно до вторника.

Вика приехала во вторник с тортом.

— Отмечаем! — Она сунула мне коробку прямо в дверях. — У меня первый протокол стартовал. Мне вчера кололи, я теперь официально в процессе.

— Проходи.

Она разулась, прошла в кухню, поставила чайник, достала тарелки из верхнего шкафа. Она знает мою кухню наизусть. Восемь лет.

— Ты бледная, — сообщила она, разрезая торт. — Серьёзно, Кать, ты вообще спишь?

— Сплю.

— А по лицу не скажешь. — Она положила мне кусок побольше. — Свадьба?

— Свадьба.

— И только?

Я взяла вилку и промолчала. Вика умеет ждать. Она села напротив, подпёрла щёку ладонью и молчала вместе со мной секунд двадцать.

— Поругались, — сказала она.

— Немного.

— Из-за чего?

— Из-за детей.

Вика опустила вилку.

— Ох. — Она произнесла это протяжно, с сочувствием, и сочувствие вышло тёплым. — И что он сказал?

Я не собиралась пересказывать. Я услышала собственный голос со стороны и удивилась.

— Сказал, что проблема во мне.

— Вот прямо так?

— Прямо так.

Вика откинулась на спинку стула. Помолчала. Потом наклонилась вперёд и накрыла мою руку своей.

— Кать, ты только не обижайся на то, что я скажу.

— Говори.

— Мужики в его возрасте, с его деньгами, с его положением... — Она поморщилась, подбирая. — Они начинают искать разнообразия. Это физиология. Он вкалывает, он весь на нервах, ему хочется, чтобы кто-то на него смотрел восторженно. А ты партнёр. Ты равная. С тобой надо разговаривать.

— Ты сейчас про измену?

— Я сейчас про природу. — Вика сжала мою руку. — Я вообще ничего не знаю, я его вижу раз в месяц. Просто ты у меня умная, а умные последними догадываются. Умные всё объясняют.

Я убрала руку и взяла чашку.

— Он не изменяет.

— Ну и слава богу. — Вика улыбнулась и придвинула ко мне блюдце. — Ешь. Я пекла.

Дальше она рассказывала про уколы, про очередь в клинике, про медсестру. Я кивала, вставляла слова в нужных местах, а внутри у меня работало то самое, включившееся неделю назад.

Умные всё объясняют.

Я объяснила букву «Кл» в четверг. Я объяснила уведомление из клуба. Я объяснила фразу про мою проблему.

Вика уехала в одиннадцатом часу. Собиралась долго, дважды возвращалась за забытой резинкой для волос, у порога поправляла шарф перед зеркалом и всё это время говорила.

— Кать, а он вообще как к моей клинике относится? Ну, к тому, что ты мне помогла.

— Нормально относится.

— Он же знает сумму?

— Знает.

— И ничего?

— А что он должен сказать?

— Ну мало ли. — Она застегнула пуховик. — Мужчины считают деньги по-своему.

В дверях она обняла меня, прижалась щекой и шепнула:

— Ты только держись за него. Такого второго нет.

Я закрыла за ней дверь и стояла в прихожей, пока не погас свет на площадке.

В среду он предупредил, что задержится: партнёры из Казани, ужин, обсуждение по складам.

Я дождалась половины девятого.

Приложение у нас общее с прошлой зимы. Мы поставили его, когда я застряла на трассе в снегопад и он полтора часа не мог понять, где меня искать. С тех пор оно висело у меня в третьей папке, и я открывала его два раза за всё время.

Я сидела на кухне, на своём месте у стойки, перед закрытым ноутбуком.

Я убеждала себя, что просто посмотрю, освободился ли он. Что это забота. Я даже придумала первую фразу для звонка: «Ты долго ещё, я ужин греть?» Мне тридцать один год, у меня двенадцать лет практики, и я сочиняла себе алиби перед собственным телефоном.

Я открыла приложение.

Точка стояла на набережной, в квартале от нас. Я развела пальцы, увеличивая карту.

Адрес: Речная, дом четыре. Здание с золотой вывеской, я проезжаю мимо каждый день. Спа-комплекс. Бассейн, хаммам, массаж, шесть тысяч за сеанс.

Ресторанов на Речной нет. Складов на Речной нет. Партнёров из Казани в хаммаме тоже, полагаю, нет.

Точка стояла там уже сорок минут.

Я положила телефон на стойку экраном вниз — этому я, оказывается, научилась быстро — и сидела очень прямо, положив ладони на столешницу.

Внутри