Чужой ребенок - Элли Чэндлер

— Для города закрыт.

Метрдотель открыл нам дверь сам и провёл через пустой основной зал в кабинет за портьерой: стол на двоих, диван, лампа под абажуром. За стеной кто-то настраивал скрипку.

Я села и только тут поняла, до чего у меня болят стопы.

— Мне ничего не заказывайте острого, — сказала я. — Я третий месяц на гречке.

Он засмеялся.

Ели мы молча минут двадцать.

Мне принесли бульон и рыбу, и я съела всё, до последнего куска, чего со мной не случалось с ноября. Организм, оказывается, ждал разрешения.

Станислав налил мне вина на два пальца.

— Пейте медленно. Вы худая и пустая.

Я выпила. По телу пошло тепло, и следом за ним поднялось всё, что я держала с шести вечера.

Я поставила бокал и посмотрела на него.

— Станислав.

— Да.

— Вы сегодня в холле взяли меня за руку при восьмидесяти свидетелях.

— Взял.

— Зачем?

Он отложил приборы и вытер губы салфеткой, не торопясь.

— Отвечать честно?

— Иначе нет смысла разговаривать.

— Чтобы все увидели.

Я держала спину прямо.

— Я три месяца работаю у вас в подвале, — сказала я. — Вы сняли мне квартиру. Вы оплатили этот вечер. Сегодня вы провели меня через холл под руку и не убрали ладонь. Я привыкла понимать условия.

— Условий нет.

— Люди с вашими деньгами не делают ничего без условий.

— Люди с моими деньгами вообще-то разные бывают. — Он откинулся на спинку. — Но я вас понял. Спрашивайте прямо.

Я собралась и спросила прямо.

— Вы всё это делали, чтобы я стала вашей?

Он молчал секунды три.

— Нет, — сказал он. — Я всё это делал, потому что вы дали мне разобрать двадцать шесть коробок так, как их не разобрал бы никто на рынке. За это я вам платил восемьдесят тысяч и до сих пор считаю, что должен вам денег.

— А холл?

— А холл — это уже другое.

Он поставил локти на стол.

— Хотите — расскажу с самого начала. Только я плохо это умею, я двенадцать лет так не разговаривал.

— Расскажите.

— Я вас первый раз увидел в две тысячи двадцать втором, — сказал он. — Тверской арбитраж. Я сидел на той стороне, четвёртым, меня привезли смотреть, как нам выигрывают дело.

— Я вас не помню.

— Меня там никто не помнит, я молчал. — Он повёл плечом. — Вы вышли к трибуне с одной папкой. Без помощников, без коробок. И за сорок минут разобрали позицию. Её пятеро мужиков собирали два месяца.

— У вас была слабая позиция.

— У нас была нормальная позиция, вы её сделали слабой. Это разные вещи. — Он посмотрел на меня. — Я потом три дня читал протокол. Я хотел понять, где мы просели, и понял: вы читали дело не для победы. Вы читали, пока не поняли, как оно устроено. Это редкость.

Я молчала.

— В ноябре я вас узнал в коридоре у Разумовского.

— Вы сказали, что не сразу.

— Я соврал. — Он усмехнулся. — Я узнал вас за секунду. Женщина в чужой куртке, на два размера больше, и в кроссовках поверх колготок собирает с пола свои бумажки. И это Соловьёва.

Мне стало жарко лицу.

— Я тогда прочитал ваш листок, — продолжал он. — Написан от руки, печатными буквами, восемь дел с суммами. Вы его составили утром того же дня. Вы ночевали неизвестно где и с утра сели писать себе резюме.

— Мне надо было работать.

— Вам надо было лечь и не вставать. — Он сказал это ровно. — Я в вашем положении лежал. Я знаю, сколько сил уходит на то, чтобы просто сесть и написать.

— В шестнадцатом году я потерял всё, — сказал Станислав.

Он налил себе воды и не выпил.

— У меня был строительный бизнес, четыреста человек. Партнёр — мой друг с института, он вёл финансы. И жена, она вела у нас юридическую часть. — Он покрутил стакан. — Они полтора года готовили вывод активов. Вдвоём. Я узнал в один день: приехал в офис и обнаружил, что подписи под договорами мои, а компаний уже нет.

Я слушала не дыша.

— Дальше было три года судов, — сказал он. — Я проиграл всё. Меня выставили и мошенником, и дураком, и последнее было обиднее. Меня перестали звать. У меня осталась квартира матери в Медведково и долг.

— А они?

— А они поженились. У них двое детей.

Он сказал это без выражения. За этим ровным голосом стояли три года судов, и я услышала их все.

— Вы её любили? — спросила я.

— Одиннадцать лет.

— И как вы это пережили?

— Плохо. — Он посмотрел на воду в стакане. — Первый год я разговаривал с ней вслух в пустой квартире. Придумывал, что ей скажу при встрече. Отвечал на её реплики.

— Я тоже, — сказала я. — До сих пор иногда.

— Это проходит.

— Когда?

— Когда появляется что-то новое. — Он поставил стакан. — До того момента ничего не помогает, и терпеть это надо молча.

— Я поднялся за шесть лет. Медленно, с самого низа, через чужую бумажную работу. Первые полтора года я делал ровно то, чем занимались вы в моём подвале.

Я смотрела на него и видела другого человека.

Три месяца я считала его человеком без слабых мест. Он гонял меня в зале, читал мои справки стоя, говорил «я вас жалеть не буду». Мне и в голову не приходило, откуда он знает всё это так точно.

— Поэтому вы меня взяли, — сказала я.

— Поэтому я вас узнал.

— Это разные вещи?

— Совершенно. — Он посмотрел мне в лицо. — Взял я вас за тверской арбитраж. А в коридоре у Разумовского я увидел женщину без дома, без работы и без имени. Она стояла на ногах, и в кармане у неё