Лечение измены от полковника - Елена Ткачева
За окном сосны качались. Тихо, ровно, без ветра. Надежда прижалась к нему теснее, и подумала, что им предстоит ещё многое — врачи, оформление, его документы, её развод, который всё ещё был свежей раной, и ребёнок, который рос внутри неё крошечный, невидимый, уже меняющий всё. Но сейчас, в этой пустой комнате, в его руках, ей впервые казалось, что всё это не страшно. Что это просто жизнь — обычная, нестрашная, — и они справятся.
Они стояли так долго — достаточно, чтобы солнце за окном сдвинулось и легло косой полосой на паркет. Валерий первым разомкнул руки, но не отошёл — просто чуть повернул её к себе, посмотрел вниз. Лицо у него было уже другое — не напряжённое, не ожидающее. Спокойное. Будто человек, который нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.
— Поедем домой, — сказал он. — Тебе надо поесть. И к врачу записаться.
Надежда кивнула. Он был прав. Тошнота отступила, но на её месте осталась пустая, звенящая легкость, от которой ноги не слушались. Она подумала, что ещё вчера слово «дом» означало квартиру с тонкими стенами и чужими запахами через перекрытие. А теперь за этим словом стоял двухэтажный кирпичный дом с пустой белой комнатой и скрипучей ступенькой, и это было так странно и так правильно, что она не находила слов.
В машине он включил радио — негромко, на первой станции, что поймалась. Играл старый шансон, и Валерий не переключил, хотя обычно морщился. Ехал молча, одной рукой на руле, другой — на её колене. Надежда смотрела на дорогу, на мелькающие за окном сосны, на его пальцы, которые лежали тяжело и спокойно.
У подъезда он заглушил мотор и посидел секунду, не выключая фары. Потом повернулся к ней и сказал — негромко, серьёзно, без той кривой усмешки, которая делала его моложе:
— Надя. Я скажу тебе это ещё не раз. Но ты запомни первое. Я никуда не денусь. Ни сегодня, ни через месяц, ни когда будет трудно. Ты слышишь?
Она слышала. И впервые за долгое время — поверила.
На следующее утро Надежда позвонила в женскую консультацию. Трубку долго не брали, потом щёлкнуло, и недовольный голос секретаря сказал, что запись на следующую неделю только по утрам. Надежда назвала имя, дату последних месячных — ту, которую высчитала ночью, лежа без сна рядом с Валерием, — и ей назначили четверг, на девять.
Валерий собрался ехать с ней. Она не возражала. Хотела возразить — сказать, что это просто осмотр, что ей не нужен сопровождающий, что она взрослая женщина и сама дойдёт до кабинета. Но посмотрела на него — он стоял в прихожей, уже в куртке, с ключами в руке, и лицо у него было такое, будто он едет не на приём, а на операцию, — и промолчала.
В коридоре поликлиники пахло хлоркой и старыми полами. Надежда сидела на скамейке у кабинета и сжимала в руках направление — мятый бланк, который ей выдали в регистратуре. Валерий сидел рядом, колени широко, локти на бёдрах, и молчал. Смотрел в пол. Надежда подумала, что он, наверное, так же сидел перед операциями, перед допросами, перед всем тем, о чём она не спрашивала, — собранный, неподвижный, с лицом, на котором ничего не читалось.
— Тарасова, — открылась дверь, и акушер-гинеколог — женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке — кивнула ей. — Заходите.
Надежда встала и поморщила фамилия бывшего мужа была не к месту. Валерий поднялся тоже, и врач посмотрела на него — коротко, оценивающе, — и сказала:
— Мужчины могут подождать здесь.
Он сел обратно. Без слова. Только глаза проводили её до двери.
Кабинет был маленький, с узкой кушеткой, застеленной белой бумагой, и плакатом на стене — развитие плода по неделям, от горошины до кулака. Надежда села в кресло напротив стола, положила направление на край, и врач — имя на бейдже: Тамара Петровна — раскрыла карту, которую ей передали из регистратуры.
— Последние месячные — когда? — спросила она, не поднимая глаз.
Надежда назвала дату. Врач записала, посчитала что-то в уме, кивнула.
— Значит, срок около восьми-девяти недель. Давайте посмотрим.
Кушетка была холодная, бумага шуршала под спиной. Надежда лежала и смотрела в белый потолок, пока врач ощупывала живот — уверенно, привычно, руками, которые делали это тысячи раз. Тамара Петровна молчала, и молчание это было другим — не тревожным, как в коридоре, а рабочим, деловым, от которого становилось спокойнее.
— Ложитесь на спину, — сказала врач и потянулась к аппарату УЗИ в углу. — Посмотрим, что там.
Гель был холодный. Надежда вздрогнула, и врач буркнула: — Потерпите, — и прижала датчик. На экране — маленьком, мутноватом — пошли серые тени. Врач водила датчиком по животу, чуть нажимая, и Надежда смотрела на экран и ничего не понимала — только тени, только серая рябь.
Потом на экране появилось что-то округлое, тёмное, и внутри — две крошечные точки, мерцающие, быстрые.
— Вот, — сказала Тамара Петровна и ткнула пальцем в экран. — Вот и вот. Двойня.
Надежда не шевелилась. Смотрела на экран, на две мерцающие точки, и слышала, как где-то далеко, за стеной, в коридоре, скрипнула скамейка — Валерий встал.
Надежда открыла рот, но воздух не пошёл. Двойня. Две мерцающие точки на мутном экране — две точки, которые она не ждала, не планировала, не учитывала, когда считала недели и успокаивала себя тем, что справится. С одним — справится. С двумя — она не знала.
Тамара Петровна выключила датчик, протянула ей бумажное полотенце.
— Вытрите живот. И одевайтесь. — Голос был ровный, деловой, будто она говорила не о том, что только что перевернуло Надеждин мир, а о давлении или температуре.
Она оделась механически, руками, которые снова не слушались. Расправила футболку, застегнула джинсы — те сидели ещё свободно, но она знала, что скоро не будут. Подумала, что нужно купить новые. Потом подумала, что нужно купить всё. Две кроватки. Две коляски. Два всего. И от этой мысли её вдруг затрясло — мелко, изнутри, как будто температура поднималась.
В коридоре Валерий стоял у скамейки. Не сидел — стоял. Руки вдоль тела, лицо замкнутое. Он увидел её в дверях и шагнул навстречу, и она поняла по его глазам, что он услышал. Может, через стену, может, через дверь — он услышал.
— Двойня, — сказала она. Голос прозвучал чужим, плоским, будто принадлежал кому-то другому. — Валера, двойня.
Он моргнул. Один раз.