Котёнок Котаева - Тиаверра
— Я понял. Если нас отрежет от цивилизации, ты откроешь филиал аптеки, библиотеки и магазина трикотажа.
— Зато у меня всё есть.
— Теперь у меня всё есть, — поправляет он и убирает сумку в багажник.
Я наклоняюсь за большим тёмным пакетом у заднего колеса.
— Этот не трогай.
— Почему?
— Потому что там банки.
— Я аккуратно.
— Именно этой фразой обычно начинается всё, что я потом ловлю.
Пакет уже в моих руках. Я выпрямляюсь, поворачиваюсь к багажнику и задеваю локтем открытую дверцу машины.
Удар получается негромким, но убедительным.
— Простите, — говорю я раньше, чем успеваю подумать.
Сестра Косты медленно опускает телефон.
— Она сейчас извинилась перед машиной?
— Перед дверцей, — уточняет Коста. — Машина целиком пока не заслужила.
Щёки нагреваются.
— Я сказала машинально.
— Не оправдывайся. Дверца стояла на твоём пути и вела себя вызывающе.
Он забирает у меня пакет, проводит пальцами по локтю, проверяя, не ушиблась ли я, и разворачивает меня за плечи в сторону крыльца.
— Стой здесь.
— Я могу помочь.
— Уже помогла. Теперь я знаю, что кузов крепкий.
— Коста, не командуй девочкой, — говорит его мать, подходя с сумкой.
— Я не командую. Я создаю вокруг неё зону, где предметы временно лишены права нападения.
Отец ставит ящик в соседнюю машину и спокойно произносит:
— Дверь была открыта.
— Папа, не разрушай красивую версию.
Все смеются. Не надо мной — вместе со мной, хотя я понимаю это не сразу. Мать Косты суёт мне в руки тёплый свёрток в салфетке. Пахнет тестом, сыром и чем-то домашним, от чего утро внезапно перестаёт быть ранним.
— Поешьте в дороге. Он наверняка сказал, что выехал после завтрака.
— Я сказал, что накормлю её.
— Сказать и накормить — разные вещи.
— Мама, я врач. Я способен организовать женщине завтрак.
— Тогда почему она держит мою лепёшку?
Коста смотрит на свёрток у меня в руках, потом на мать.
— Потому что в этой семье невозможно выиграть тендер на кормление.
Пока они спорят, отец переставляет его машину ближе к бордюру. Между пассажирской дверью и тротуаром остаётся ровная полоса без ям, сумок и торчащих ножек складного стула.
Коста замечает мой взгляд.
— Не обольщайся. Он бережёт подвеску.
Отец закрывает машину.
— Я берегу невролога. Подвеска у тебя крепче.
Мне снова становится жарко, хотя утренний воздух прохладный.
В первую машину садятся родители Косты. Его сестра устраивается у нас сзади, объяснив матери, что обязана лично проследить, не высадит ли брат меня после первого длинного объяснения. Я занимаю переднее сиденье. Коста проверяет, пристегнулась ли я, убирает ремень моей сумки из-под двери и только потом заводит двигатель.
— Я могла проверить сама.
— Могла.
— Но ты всё равно проверил.
— Я живу с тобой почти две недели. У меня уже сформировались профессиональные деформации.
— Ты анестезиолог. Мои ремни и сумки не относятся к твоей профессии.
— Теперь относятся. У меня появилась узкая специализация: обеспечение жизнедеятельности одного невролога, который считает окружающую мебель социально активной.
С заднего сиденья раздаётся голос сестры:
— Ты с ней всегда так разговариваешь?
— Нет. Иногда она спит.
— Я не так много сплю.
— Вот именно. Это мой единственный отпуск.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы скрыть улыбку. Не получается. Коста видит отражение в стекле и улыбается тоже.
Город остаётся позади постепенно. Сначала редеют дома, потом дорога становится свободнее, и горы, которые во Владикавказе всё время присутствуют между зданиями, начинают приближаться. Я привыкла видеть их как красивую границу горизонта. Издали они казались почти плоскими, нарисованными поверх неба.
Теперь дорога идёт прямо к ним.
Я достаю телефон, открываю карту и сразу убираю. Синяя линия ничего не объясняет. На экране нет воздуха, который становится прозрачнее, нет света на склонах и ощущения, что привычный размер мира меняется с каждым поворотом.
— Записываешь маршрут? — спрашивает Коста.
— Хотела. Потом решила просто смотреть.
— Правильное решение. Навигатор здесь всё равно считает, что он главный. Мы с ним давно не сошлись характерами.
— Ты не сошёлся характерами с тостером, кастрюлей и навигатором.
— Техника первая начала.
Сестра смеётся, потом достаёт из сумки ещё один свёрток.
— Мама сказала проследить, чтобы Гера поела.
— Я уже ем.
— Это было сорок минут назад.
— Двадцать семь, — уточняю я, глядя на часы.
Коста бросает на меня быстрый взгляд.
— Не помогай им устанавливать график кормления. Они потом будут являться по таймеру.
Сестра протягивает мне кусок пирога между сиденьями. Я беру, потому что отказать его семье почти так же трудно, как ему, только у них для этого не требуется приближаться и смотреть медовыми глазами.
Через несколько минут сестра засыпает, положив голову на свёрнутую куртку. В машине становится тише. Коста ведёт одной рукой, вторую держит на рычаге, иногда касается моих пальцев, когда я кладу ладонь рядом. Не берёт специально. Не требует. Просто оставляет руку так, чтобы я могла решить сама.
Я двигаю пальцы ближе.
Он переплетает их с моими сразу.
После вчерашней лестницы прикосновение кажется почти невинным. Именно поэтому от него внутри становится теплее, чем от всех его грубых слов и уверенных рук.
Мы останавливаемся у смотровой площадки над Кадаргаванским каньоном. Родители уже ждут возле своей машины. Воздух здесь холоднее. Внизу, между скалами, шумит Фиагдон, и огромный камень застрял над водой так, будто кто-то бросил его и передумал отпускать.
Я подхожу ближе к ограждению.
Коста тут же оказывается рядом.
— За перила не перегибайся.
— Я не собиралась.
— Хорошо. Значит, моё предупреждение сработало заранее.
— Или я умею смотреть вниз, не падая.
— Эту гипотезу мы пока не подтвердили достаточным количеством наблюдений.
Он расстёгивает свою куртку, снимает и кладёт мне на плечи.
— Мне не холодно.
— Конечно. Поэтому у тебя пальцы ледяные.
— Здесь ветер.
— Я заметил. Куртка как раз для этого изобретена.
Она пахнет им. Кофе, прохладным воздухом и чем-то тёплым, что я уже узнаю раньше, чем успеваю назвать. Рукава закрывают пальцы. Коста застёгивает молнию до середины, проводит ладонью по моему плечу и отходит к отцу, который зовёт его посмотреть что-то в багажнике.
В