Останься в моей памяти - Лия Султан

— Айла, послушай, — начинаю осторожно. Слова цепляются друг за друга, ломаются, плохо складываются. — Прости меня. Прости… за всё.

Я хочу сказать больше, намного больше. Что я чудовище и недостоин даже того, чтобы она сейчас сидела рядом. Что я бы отдал всё, лишь бы стереть ту ночь, не сесть в ту машину, не прикоснуться к Сауле, не уничтожить собственными руками нашу семью. Но слов и, наверное, всё-таки смелости не хватает.

Айла опускает глаза на свои руки и тихо отвечает:

— Я рада, что ты проснулся в здравом уме.

Я непонимающе смотрю на неё, когда она вновь поднимает голову.

— Врачи предупреждали, что после такой травмы, сложной операции и клинической смерти у тебя могут быть проблемы с памятью, речью и моторикой. С чем угодно, — сделав короткую паузу, поднимает на меня серьёзный взор. — Но сейчас я смотрю на тебя и вижу, что ты помнишь.

— Да, — медленно киваю, — к сожалению, я помню всё.

Айла недолго хранит молчание, но, когда начинает говорить, вся ее боль выплёскивается без остатка.

— Эти дни были самыми сложными в моей жизни, — произносит она.

Не обвиняя и не упрекая, а лишь констатируя факт. И именно поэтому каждое слово бьёт сильнее.

— В нашей жизни.

Сглатываю.

— Как девочки?

Айла чуть выдыхает, как будто именно этого вопроса и ждала.

— Медина вернулась.

— Вернулась? — переспрашиваю я.

— Да. Она не стала сдавать экзамены. Сказала, что не может оставаться там, пока ты в таком состоянии. Мы пытались её отговорить, но она всё решила сама. Прилетела почти сразу.

Я закрываю глаза на секунду.

Медина. В моем видении она окончила университет, работала, собиралась замуж. Мы с Айлой встречали сватов в нашем доме. Господи…

— Руфина? — хрипло спрашиваю я.

— Руфина держится. Внешне она сильная, но я же вижу, как она испугана.

Я киваю и собираюсь с силами для самого важного вопроса.

— А Алиюша?

На имени младшей дочери мой голос ломается. Айла смотрит на меня чуть внимательнее, будто её настораживает не сам вопрос, а то, как я его задаю.

— Алиюша дома, — отвечает она мягче. — С ней всё хорошо. Она очень переживала. Каждый день спрашивала, когда тебя можно будет увидеть. Она заходила вместе со мной несколько раз.

— Она всё еще танцует?

— Нет, — мотает головой Айла. — Как-то резко перестала, сказала, что не может танцевать, пока ты в больнице. Но она стала много рисовать, и я вижу в ней огромный потенциал. Она рисует для тебя, всё собирает, чтобы потом подарить.

У меня резко темнеет в глазах от накатившего облегчения.

Жива. Моя малышка жива.

Снова и снова эти два слова набатом ударяют по сердцу, и я с трудом держу лицо. Мне хочется заплакать, зажмуриться, уткнуться лбом в подушку и просто благодарить Аллаха за этот невозможный шанс. Но я только лежу и с трудом выдыхаю через нос.

Айла замечает мое состояние.

— Хасан? Тебе плохо?

— Нет, — шепчу я. — Просто продолжай.

Она медлит, но всё же рассказывает:

— Когда врач позвонил и сказал, что ты пришёл в себя, мы все вздохнули с облегчением.

По тому, как Айла выглядит и говорит, я понимаю, что она смертельно устала. Вблизи я лучше могу разглядеть её. Под глазами тени, лицо осунулось, она похудела. Даже пальцы кажутся тоньше, чем раньше. Этот месяц прошёлся по ней катком.

— Любимая, — начинаю я снова, но она качает головой, и я замолкаю. Моя жена не хочет этого слышать.

— Подожди. Дай мне договорить. Сейчас главное, что ты жив и в сознании. Узнаёшь людей, помнишь нас. Остальное мы будем решать потом.

Она вздыхает и добавляет уже жёстче, словно заставляет себя держаться в рамках:

— Несмотря ни на что, мы всё ещё муж и жена. Что будет дальше, я не знаю. Не готова сказать. Но в данный момент для меня важно только то, что ты выжил и очнулся.

Ее фразы острым лезвием разрезают меня надвое.

— Тебе понадобится долгая реабилитация, — продолжает Айла. — Лечение, восстановление, наблюдение. Но ты сильный физически. Врачи говорят, это очень тебе помогает. Арман Саматович даёт хорошие прогнозы. Осторожные, но хорошие.

Снова он. И я, как последний идиот, цепляюсь за это, хотя должен думать о совсем другом.

— Часто ты с ним общаешься? — спрашиваю я прежде, чем успеваю остановить себя.

Айла удивлённо моргает.

— Он твой врач, Хасан.

— Я это понял.

— Он делал операцию и спас тебе жизнь.

— И поэтому так смотрит на тебя?

Айла откидывается на спинку стула и смотрит на меня так, будто не понимает, смеяться ей или плакать.

— Серьёзно? — спрашивает она негромко.

Я молчу.

Потому что да, серьёзно. Потому что в моей памяти он — мужчина, который будет возле неё.

— Хасан, — говорит Айла наконец. — Ты попал в аварию с другой женщиной. Пролежал месяц в коме. Я не знала, выживешь ты или нет. Мои дочери жили в аду вместе со мной. И первое, что ты спрашиваешь после пробуждения, — как на меня смотрит твой врач?

Мне нечего ответить. Я последний глупец.

— Прости. Это… неважно.

— Вот именно, — тихо отзывается она.

Снова наступает тишина. Я смотрю на одеяло, на собственную ладонь, на иглу катетера, торчащую из вены, и понимаю, что сейчас утону, если не скажу самого главного.

— Я не хочу терять вас, — произношу я.

Айла не отвечает.

— Ни тебя. Ни девочек. Особенно сейчас.

— Сейчас? — переспрашивает она.

И вот здесь я понимаю, что одно неверное слово — и я провалюсь.

Потому что я не просто «не хочу». Я знаю, что потеряю. Уже терял. Уже жил в этом пустом доме, в этой выжженной реальности, где между нами — развод, холод, боль, чужие люди, а моей младшей девочки… нет. Я знаю цену каждому дню. Каждой ошибке. Каждой несказанной фразе.

Но сказать этого не могу.

— Я многое понял, — шепчу я.

Она смотрит прямо на меня.

— За месяц без сознания?

В её голосе нет насмешки. Только горькая усталость.

Я прикрываю глаза.

Если бы ты знала. Если бы ты только знала, сколько жизней я прожил за этот месяц. Сколько раз умирал без тебя, сколько всего я видел в будущем, которое не должно повториться.

— Да, — говорю я. — Думаю… да.

Айла долго молчит. Потом, неожиданно, подаётся чуть ближе и спрашивает:

— Скажи мне, Хасан, это того стоило? Твоя интрижка с журналисткой стоила всего, через что ты сейчас проходишь?