Останься в моей памяти - Лия Султан

Я почти убедил себя, что Айла ему неинтересна и он просто врач, профессионал, который делает свою работу. Что видения из будущего — это искажённая картинка, смесь правды и вымысла.

Но червяк внутри всё равно точит.

— Поможешь мне встать? — прошу, отбрасывая одеяло.

Батур подходит, подаёт руку. Я опираюсь на него, чувствуя, как дрожат ноги. За эти дни я фактически заново научился ходить, но уверенности ещё нет. Батур протягивает трость, я беру, сжимаю пальцами рукоять.

— Пойдём, — говорит он.

Мы выходим в коридор. Я делаю шаг, второй, третий, глядя на свои ноги. Трость стучит по линолеуму, эхо разносится по пустому коридору.

Но когда я поднимаю глаза, то вижу, как навстречу нам идут Айла и Арман. Она что-то спрашивает, он отвечает, наклоняясь чуть ближе, чтобы лучше слышать. Лицо у неё серьёзное, сосредоточенное. А потом он произносит что-то, из-за чего она улыбается.

Надавив на ручку трости, сжимаю челюсти. Столько сейчас противоречивых эмоций внутри, с которыми я пытаюсь справиться. Я жалею обо всём, что наделал, мне с этим ещё жить всю оставшуюся жизнь. Но я люблю свою жену так сильно… сильнее, чем прежде. И все прожитые во сне чувства потери, боли, сожаления сейчас вновь оживают во мне.

Айла улыбается Арману. Свободно, легко, как не улыбалась мне последние месяцы перед аварией и все дни после моего пробуждения. Как будто между ними уже есть что-то, чего я не знаю.

Она наконец поворачивает голову и замечает меня.

Улыбка сползает с её лица мгновенно. Она становится другой — собранной, напряжённой, отстранённой.

Они подходят ближе. Я смотрю на Армана исподлобья, но он, кажется, не замечает моего взгляда или просто делает вид.

— Ну вот и всё, Хасан, — говорит он спокойно. — Домой.

Батур протягивает руку.

— Спасибо вам большое, Арман Саматович.

— Не за что, — пожимает он ладонь брата.

Я молчу. Не могу заставить себя сказать слова благодарности, хотя должен. Он спас мне жизнь. Я знаю это. Но внутри меня медленно пожирает ревность.

— Жду вас на следующей неделе, — говорит Арман, поворачиваясь ко мне.

— Да, — выдавливаю.

— Тебя Батур отвезёт, — сообщает Айла. — Я поеду за вами.

— Хорошо.

Мы выходим на улицу, и солнце ударяет в глаза, слепит после больничного полумрака. Я щурюсь, делаю шаг, опираясь на трость.

Арман остаётся в дверях. Я чувствую его взгляд на своей спине. Я так и не признался ему, что видел его. Видел так чётко, что даже страшно.

Дорога до дома кажется бесконечной. Я сижу на заднем сиденье и смотрю в окно на знакомые улицы. Батур ведёт машину аккуратно, поглядывает в зеркало заднего вида.

— Как ты, брат?

— Нормально, — отвечаю я, хотя это не так.

Сзади едет Айла на своей машине. Обернувшись, я вижу её в окне — она держит дистанцию, не обгоняет.

Я думаю о том, как войду в дом. В наш дом, который в моих видениях был чужим и переделанным. Она его перекрасила, переставила мебель, стёрла моё присутствие. Но сейчас он снова наш. И когда я выхожу из авто, опираюсь на трость и обвожу взглядом любимый двор, яблони и качели, сердце щемит от восторга и боли за то, что я наделал.

— Папа! Папочка!

Из дома выбегают девочки и несутся ко мне.

— Осторожно! Не сбейте папу с ног! — строго велит им Айла.

Оборачиваюсь через плечо и встречаюсь с ней взглядами. Да, я дома. Но она этого не хочет.

Первая ночь в доме проходит беспокойно.

Я лежу в гостевой комнате, укрытый одеялом, и тело мое не слушается. Ноги ноют, спина затекла, голова тяжелая, хотя таблетки я принял еще в десять. За окном висит холодная голубая луна, похожая на кусок льда в черных небесных водах. Её свет просачивается сквозь занавеску и ложится на пол и кровать широкими длинными полосами.

Я думаю об Айле, которая сейчас спит этажом выше. Вспоминаю её отстраненность, вежливость, отзывчивость, когда она делала сегодня то, о чем я её просил. Девочки крутились вокруг меня, обнимали, целовали, поправляли подушку, Алия принесла рисунки, и, увидев их, я слегка опешил, поняв, что кое-что все-таки сбывается. До аварии Алия увлекалась танцами, и я никогда от неё не слышал, чтобы ей было интересно рисование. Но оказалось, что моя дочь делает это прекрасно. У неё действительно талант, но мне от этого страшно.

Тем не менее, я похвалил её пейзажи, розовых пони в небесах и портрет Айлы. Попросил не уносить их и оставил у себя, положив в тумбочку.

Глядя в потолок, безуспешно считаю до ста в ожидании сна, но его всё нет и нет. Губы пересохли, в горле стало сухо, язык прилипает к нёбу. Я поворачиваю голову к тумбочке, где стоит стакан с водой, который Айла поставила перед сном.

Пустой. Я выпил всё, не заметив.

Гляжу в полумраке на него и тянусь к выключателю лампы. Комнату заливает теплый, желтоватый свет. Он прогоняет голубые тени, делает стены уютнее, но внутри у меня ничего не меняется.

С усилием сажусь на кровати. Тело слушается неохотно, мышцы ноют, голова чуть кружится, но я справляюсь. Опускаю ноги на пол, чувствуя прохладу ламината через тонкие носки. Опираюсь на тумбочку, встаю. Трость стоит у стены, я беру её и сжимаю рукоять.

Первые шаги даются тяжело. Я иду к двери, открываю её, выхожу в коридор. Дом спит. Я двигаюсь медленно, трость стучит по полу глухо.

Коридор заканчивается, и я вижу слабый свет, льющийся из кухни. Понимаю, что кто-то там включил подсветку над плитой — оттого и такое свечение. Остановившись на полпути, прислушиваюсь, затем продолжаю путь, пока не торможу в дверях.

Айла стоит у плиты в длинной шелковой сорочке, босиком, распущенные волосы лежат на одном плече. Она оборачивается с чашкой в руках и смотрит на меня. Кружка дымится, а моя жена, испугавшись, прижимает свободную руку к губам.

— Ты напугал меня, — злится она.

— Прости, я не хотел, — отвечаю вполголоса.

— Я думала, ты спишь.

— Не спится. А ты?

— Тоже.

Айла подходит к круглому столу, покрытому скатертью в мелкий цветок, ставит на него чашку.

— Это ромашковый чай. Помогает при бессоннице. Будешь?

— Нет. Я просто воды хотел.

Секунды три