Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

Пишу:

«Заходи».

Через минуту он входит.

В темном пальто, без кофе, без папки, с телефоном в руке и лицом мужчины, который приехал не утешать. Работать. Это хорошо. Утешения я бы сейчас не выдержала.

Он останавливается на пороге кабинета.

— Можно?

Кивает на стул.

Вот за этот вопрос тоже хочется его ударить и обнять одновременно. Неправильное сочетание. Опасное.

— Садись.

Он садится напротив, кладет телефон на стол, но расстояние оставляет. Правильно. Если бы он сел рядом, я бы чувствовала его плечо, его запах, вчерашнюю ночь. Мне сейчас нужно чувствовать бумагу, экран и злость.

— Специалист нашел метаданные, — говорит Андрей. — Файл формировали не на вашем компьютере. Документ собран в шаблоне «СоколФуд», но подпись проставлена через новый сертификат. Удостоверяющий центр небольшой. У Артема Романова там может быть контакт, проверяем.

— Договор уже отправили арендодателю?

— Да. И поставщику муки. В письме указано, что с понедельника все поставки, счета и первичные документы переоформляются на «СоколФуд».

Я сжимаю пальцы на краю стола.

— Понедельник послезавтра.

— Поэтому делаем сейчас. Петр Аркадьевич готовит официальные уведомления: договор оспаривается, подпись скомпрометирована, любые действия приостанавливать. Я позвонил арендодателю лично. Он ждет письмо юриста и до понедельника ничего не подписывает.

— Ты позвонил арендодателю?

— Да.

— Он тебя послушал?

— Он мой давний арендатор по другому объекту. И у него нет желания попасть в спор с поддельной подписью.

Практично. Быстро. Полезно.

Злость на Андрея рядом с этим не исчезает. Просто занимает полку ниже. Пусть сидит. Я к ней потом вернусь, когда пекарню не будут переводить на любовницу моего мужа с поддельной подписью.

— Наталья Петровна пишет, что ее подпись тоже в приложении, — говорю.

Показываю экран.

Андрей наклоняется ближе, но не ко мне — к ноутбуку. Я все равно чувствую его присутствие кожей. Надо же, какое у тела плохое понимание приоритетов. Тут имущественный комплекс, арендодатель, подлог, а оно помнит руки.

— Скан, — говорит он. — Взяли из старого документа. Видишь разницу в фоне? Подпись вставлена картинкой.

Я смотрю внимательнее. Да. Фон у подписи чуть другой. Очень слабо, но видно. Если знать, куда смотреть.

— Значит, Наталья не подписывала.

— По этому скану — нет. Но нужно понять, откуда взяли образец и паспортные данные для твоей новой подписи.

— Паспортные данные могли быть у Олега. У Вероники через него. У бухгалтера в архиве.

— И у тех, кто выпускал сертификат.

Мы оба молчим.

Потом он говорит:

— Я знаю, что ты просила не приезжать.

— Знаешь.

— И знаю, что ты злишься.

— Хорошо знаешь.

— Я не буду сейчас говорить о нас.

Вот именно это и бьет.

О нас.

Он произносит «о нас» как факт. Не как вопрос. Не как мечту. Не как давление. Просто есть «мы», о которых пока нельзя говорить.

— Правильно, — отвечаю.

— Но после этого разговора нам придется поговорить.

— После этого разговора мне нужно будет поговорить с юристом, арендодателем, поставщиком, Натальей, полицией, дочерью и своим давлением.

— А потом со мной.

Смотрю на него.

Он выдерживает мой взгляд спокойно.

— Ты слишком уверенный для мужчины, который не сказал мне правду о займе.

— Я не уверен. Я просто не уйду от разговора.

Очень неудобная фраза. Хочется сказать что-то резкое. Не получается сразу. Потому что Олег уходил. В молчание, в работу, в Веронику, в «потом поговорим», в «не начинай». Андрей сидит напротив и заранее говорит: не уйду.

— Посмотрим, — отвечаю.

— Посмотрим.

Работаем дальше.

Письма, звонки, заявления. Петр Аркадьевич подключает специалиста по ЭЦП. Удостоверяющий центр сначала бормочет про регламент, потом слышит слова «подделка», «заявление», «полиция», «юрист», «незаконный выпуск сертификата» и резко становится бодрее. Сертификат ставят на срочную блокировку. Официальное подтверждение обещают в течение часа.

Наталья Петровна звонит на громкой связи и клянется, что ничего не подписывала. Голос у нее дрожит. Я слышу бумажный шорох, она явно подняла архив.

— Марина Викторовна, я не понимаю, откуда они взяли мой скан. У меня все подписи в базе, но доступ у меня, у вас и у Олега Сергеевича был к старым актам.

— У Олега был доступ?

— К архивной папке — да. Там не платежи, просто сканы договоров и актов. Он просил в феврале выгрузку по старым документам для банка. Я отправила ему ссылку.

Февраль.

Опять февраль.

Страховка. Вероника. Новая фирма. Архив документов.

— Ссылку сохранили? — спрашивает Андрей.

— Да. Сейчас найду.

— Отправьте Петру Аркадьевичу. И проверьте, кто заходил по ссылке.

— Там был доступ по паролю.

— Пароль кому давали?

Пауза.

— Олегу Сергеевичу.

— А он мог переслать.

— Да.

Наталья Петровна почти плачет. Нет, это слово нельзя. Она едва держится. Голос срывается на каждом втором слоге.

— Марина Викторовна, я виновата. Я думала, банк. Он сказал срочно, я…

— Наталья Петровна, дышите. Сейчас не время умирать от вины. Доступ закрыть, логи поднять, ссылку юристу. Потом будем разбирать.

— Да. Да, сейчас.

Отключаемся.

Я откидываюсь на спинку стула и впервые за вечер чувствую, как сильно болит спина. Между лопатками тянет, шея каменная, глаза сухие. На столе уже четыре чашки остывшего кофе, ни одна не моя. Я не помню, когда успела налить. Зато помню, что опять не ела. Андрей тоже помнит, судя по взгляду, но молчит. Умный мужчина иногда ценен тем, что не сует в рот пирожок в момент подделки подписи.

— Поставщик подтвердил получение письма, — говорит он, читая сообщение. — До понедельника отгрузки только на старые реквизиты. Арендодатель тоже подтвердил: никаких переоформлений без очной встречи с тобой и юристом.

— Значит, первый удар отбили.

— Да.

— А второй?

Он поднимает