Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова
Андрей наклоняется вперед.
— Тогда пусть будет твоим выбором. Каждый раз. Сегодня разговор. Завтра кофе. Через неделю ужин. Через месяц ничего, если ты решишь. Я не буду требовать скорость за годы ожидания.
— А если я скажу, что хочу тебя снова?
Воздух в кабинете меняется сразу.
Он смотрит на меня так, что слойка, документы, пекарня, усталость — всё на секунду уходит на задний план. Тело отвечает раньше головы. Теплом под кожей, тяжестью дыхания, памятью о его руках.
— Тогда я спрошу, это желание или способ не думать, — говорит он.
Я выдыхаю.
— Ненавижу твою разумность.
— Я могу быть неразумным. Но не тогда, когда ты просишь меня беречь твой выбор.
Встаю.
Обхожу стол.
Он тоже встает, но не касается. Ждет. И это ожидание действует на меня сильнее любых прикосновений. Я сама кладу ладонь ему на грудь. Не как вчера, когда злость толкала меня вперед. Сейчас спокойнее. Опаснее.
— Сейчас это желание, — говорю.
Он закрывает глаза на секунду.
— Марина.
— И я знаю, где я. В своей пекарне. Своей. После дня, когда ее пытались забрать. Поэтому нет. Не здесь.
Он открывает глаза.
— Хорошо.
— Но поцеловать меня можно.
Он улыбается.
— Приказ?
— Выбор.
Он целует меня медленно.
Без жадности вчерашней ночи. Без попытки перейти дальше. Его ладони остаются на моей талии, мои пальцы — на его рубашке. Поцелуй глубокий, теплый, сдержанный. Такой, от которого хочется закрыть дверь кабинета на ключ и забыть собственные слова. Но я не забываю. И он тоже.
Когда он отстраняется, я слышу, как в зале щелкает входной замок.
Мы оба замираем.
Пекарня закрыта. Все ушли. Ключи есть у меня, Лены, Ромы и аварийный комплект в сейфе, который уже пустовал.
Андрей сразу отодвигает меня за спину.
На этот раз я не спорю.
Из зала доносится медленный звук шагов.
Потом женский голос:
— Марина Викторовна? Вы здесь?
Я узнаю голос не сразу.
А потом сердце падает вниз.
Это Катя. Дизайнер, которая делала первый логотип.
Та самая, что утром прислала исходники.
Я выхожу из кабинета.
В зале стоит Катя — бледная, в дорожной куртке, с рюкзаком на одном плече. Волосы растрепаны, губы искусаны, в руках флешка.
— Простите, я взяла ключ у Лены, она меня знает. Я приехала из Москвы. Это срочно.
— Катя, что случилось?
Она смотрит на Андрея за моей спиной, потом снова на меня.
— Я нашла у себя старую переписку по логотипу. И там есть письмо, которое я тогда не поняла. От Олега Сергеевича. Двенадцать лет назад он просил меня оформить авторские права на знак не на вас.
У меня холодеют пальцы.
— На кого?
Катя сглатывает.
— На него. И еще… там в копии был Андрей Сергеевич.
Глава 20. Копия письма
— На него, — говорит Катя. — И еще… там в копии был Андрей Сергеевич.
Я стою в темном зале пекарни, в котором еще недавно пахло яблочной слойкой, усталостью и поцелуем, а теперь запах будто резко выветрился. Остался только холодный воздух от входной двери и тонкая дрожь где-то под ребрами.
Катя держит флешку двумя пальцами. Как улику. Как что-то неприятное, чего самой касаться не хочется.
Андрей за моей спиной не двигается.
Вот это плохо.
Когда человек виноват, он часто начинает говорить сразу. Объяснять, перебивать, торопливо размахивать руками и словами. Андрей молчит. И это молчание не похоже на растерянность. Скорее на то, что он уже понял, о каком письме речь.
Значит, помнит.
— Повтори, — прошу я.
Катя сглатывает. На ней дорожная куртка, под глазами тени, на кроссовках пыль. Она явно приехала не для красивого драматического выхода, а потому что всю дорогу сидела в поезде или такси и крутила в голове: сказать или не сказать. Сказала. Теперь тоже жалеет, судя по лицу.
— Двенадцать лет назад, когда я делала первый логотип, Олег Сергеевич написал мне, что правообладателем должен быть он. Не вы. Он объяснил, что вы тогда в декрете после болезни Алисы… или что-то такое… я точно не помню, надо смотреть письмо. И что вам некогда заниматься бумагами. А Андрей Сергеевич был в копии.
— Алисе тогда было семь, — говорю я. — Какой декрет?
Катя моргает.
— Я тогда тоже удивилась. Но мне было двадцать два, я брала первые заказы и боялась спорить с клиентами. Потом Андрей Сергеевич ответил. Я поэтому и приехала. Там не всё так… — Она смотрит на Андрея. — Я не хочу сейчас говорить своими словами, лучше открыть.
Я поворачиваюсь к нему.
— Ты знал?
Андрей смотрит прямо.
— Да.
Коротко.
Честно.
От этого мне не легче.
— Знал, что Олег хотел оформить знак на себя?
— Да.
Внутри поднимается горячая волна. Усталость исчезает. Сон, который так и не пришел прошлой ночью, мог бы сейчас стоять в углу и хлопать. Организм нашел новый источник энергии: злость. Старая, качественная, сорокапятилетняя злость женщины, которой снова сообщают, что мужчины двенадцать лет назад переписывались о ее деле без нее.
— И ты опять не сказал.
— Тогда я остановил это.
— Это был не мой вопрос.
Он молчит.
Да. Вот именно.
Я беру у Кати флешку.
— В кабинет.
Иду первой. Не потому, что собранная. Потому что если останусь стоять в зале, могу сказать что-то слишком громкое. А у нас завтра утром снова клиенты, свежий хлеб и Нина Павловна с внутренним диктофоном. Скандалы в зале уже надоели даже мебели.