Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Он подступает вплотную, но я не отступаю. Четыре года назад я, может, и не мог тягаться с ним в драке, но теперь всё по-другому.

Он в упор смотрит на меня.

— Ты не имеешь права размахивать своим элитарным клубом, своими бабами и своими правилами, корча из себя превосходство, а потом скрывать, на что способен, — издевательски бросает он. — Потому что я знаю тебя и знаю, что в «Комнате Вулфа» нет ничего из того, чего ты действительно хочешь.

— Ты уверен? — мне не удается скрыть торжество во взгляде. — Он в отличной форме.

Его глаза сужаются. Я знаю, что он видел, как мы с Майкой развлекались сегодня.

— И он зрелый мужчина, — добавляю я. — Знает, как не спешить в постели.

— Ты никогда не жаловался.

— Я был девственником, — напоминаю я ему.

Лучше я всё равно ничего не знал. Наверное, именно поэтому я ему и нравился.

Он коротко выдыхает, и я проверяю, не упирается ли больше его член сквозь полотенце. Усмехаюсь. Отлично.

А теперь вали нахрен. Попробуй добраться до дома до того, как тебя засекут копы.

Однако он никуда не уходит. Отступив на два шага, он оглядывает меня.

— Я ненавидел твою одежду, — говорит он мне, — и твою тачку, и твоих друзей, и то, как ты вечно пялился на меня.

С чего бы ему знать? Он никогда на меня не смотрел — разве что проверял, не пора ли мне сваливать из его постели.

— Вечно, сука, пялился, — подначивает он.

Я отвожу глаза, чтобы больше на него не смотреть.

— Но в темноте с тобой мне нравилось. — Он понижает голос, и тон внезапно становится серьёзным. — Голышом, без всяких разговоров и без необходимости видеть этот взгляд в твоих глазах.

Я сглатываю, вспоминая то время. Удивлен, что он тоже это помнит.

— Только трах, — продолжает он. — Пожалуй, лучший в моей жизни.

И то, что должно было остаться в моей голове, вырывается наружу, потому что, даже не желая показывать ему себя целиком, я знаю: правда — это самый быстрый способ от него избавиться.

— Потому что в каждое прикосновение я вкладывал сердце, — говорю я ему. — Ты чувствовал это, но тебе не нужно было видеть это в темноте. Или позволять мне видеть тебя.

Он не двигается, и теперь уже он пялится на меня.

Я нравился ему в темноте, потому что ему не приходилось смотреть мне в лицо.

Он просто чувствовал, как сильно я его хочу.

Повернувшись, я распахиваю балконные двери, впуская в комнату духоту от его душа. Ветер раздувает полупрозрачные занавески.

— Знаешь, несколько лет назад, — говорю я, — я наконец-то понял тебя. — Снова повернувшись к нему лицом, я опираюсь спиной о стол, которым никогда не пользовался. — Твоя мать чувствовала слишком сильно, и это её убило.

Он медленно вскидывает подборок, расправляя плечи.

Я продолжаю.

— И тогда ты стал жрать всё подряд, пока хоть что-нибудь не начало иметь хоть какой-то смысл.

Я всё понимаю. Все мы — лишь реакция на наших родителей. Я хочу повторять этот сценарий не больше, чем он.

— Умно, — бросаю я ему. — Лучший урок, который я от тебя усвоил.

Люди способны уничтожить тебя. Выбирай с умом, за кого готов умереть.

Даллас отводит взгляд, и я понятия не имею, собирается он врезать мне или просто уйти, но в следующую секунду он хватает со стула свои чёрные брюки.

Натягивая их, он отбрасывает полотенце, и я не отвожу глаз, продолжая смотреть на него. Он был прав. В темноте это было невероятно. Я до сих пор люблю его тело, и часть меня прямо сейчас не прочь хорошенько его рассмотреть.

Но с каждой проходящей секундой я чувствую себя всё лучше, а сегодняшние провалы кажутся событиями столетней давности. Я боялся, что сдамся, если он попытается меня соблазнить, но, похоже, самоуважения во мне всё-таки больше. Как и подобает настоящему рыцарю Софии.

— Смотри не попадись там, — дразню я его.

Копы уже вернулись в участок, но камеры на улицах никто не отменял.

Застёгивая штаны, он подаёт голос.

— О, я никуда не ухожу, — бросает он, поглядывая на меня. — Комендантский час заканчивается только через пять часов.

Чего?

Моё лицо вытягивается, когда он неспешно направляется ко мне.

— Я просто хотел надеть штаны, — издевается он, — потому что сейчас мы будем везде.

И у меня едва хватает времени поднять руки, как он одной рукой вцепляется мне в плечо, другой — в горло и швыряет меня на деревянный пол моей спальни.

У меня от боли сжимаются ребра, дыхание вышибает напрочь, а глухой стук моего тела о пол отзывается эхом по всему дому.

Твою мать! София…

Я пытаюсь подняться на четвереньки, но меня снова впечатывают вниз — его нога давит мне на спину. Перевернувшись, я хватаю его за ногу, пока его пряди качаются надо лбом, а пресс напрягается, и резко дёргаю, издавая яростный вопль.

Он рушится на пол, а я успеваю вскочить и оседлать его, взбираясь сверху.

Я бью правой рукой и отвешиваю пощёчину левой.

— Этого типа агрессии ты хотел?! — ору я. — А?

Я больше не грёбаный мальчишка.

Я снова бью его, но он резко подрывается, вцепляется пальцами в волосы на моей макушке и обрушивает кулак мне в челюсть — раз, второй, третий подряд. Боль пронзает лицо, и я чувствую привкус крови на внутренней стороне щеки.

Ухватившись за его горло, я вдавливаю его обратно, пригвоздив к полу и уворачиваясь от рук, которые шарят в поисках моей головы.

Он рычит, и я вижу, как из носа у него сочится кровь, но его ногти полосуют мне грудь, и я отвечаю глухим рычанием.

Стоит мне