Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов
Переработка проекта Якоба в Государственном совете привела к существенным изменениям, касавшимся сферы государственных преступлений. Теперь они определялись как деяния, «которыми нарушаются права Его Величества Императора или Императорского Дома, или же принадлежащих к нему Высочайших особ, или нарушающие права и спокойствие в государстве» (§ 3 кодекса). Объем положений, касавшихся всех общественных преступлений, существенно возрос и охватывал почти 220 параграфов. И хотя Особая часть имела лишь немногим больше положений, нежели прежде, ее доля все же достигала 46%. При этом Государственный совет не только дополнил все разделы, но и добавил новые, например незаконное удержание другого лица.
Собственно политические преступления теперь описывались в 86 параграфах и более не занимали первого места в иерархии, поскольку их там заменили «преступления против Святой веры и Православной церкви» (§ 112–130). Отныне во главе было караемое смертной казнью богохульство – деяние, которое Якоб в своем проекте вообще не относил к уголовным преступлениям, ведь, по его мнению, все религиозные правонарушения могли рассматриваться только через призму «государственного деятеля», то есть лишь как «нарушение спокойствия и общественного порядка1305. Однако кодекс – возможно, учитывая пропагандируемую царем идею Священного союза – примыкал к традиционалистским воззрениям; соответственно, во второй главе шли статьи об оскорблении величества и лишь в третьей главе – государственная измена (включая измену Родине), а в четвертой – преступления против внутренней безопасности и общественного порядка, то есть бунт и неповиновение. Наконец, § 227, не уточняя, вообще грозил наказанием всем лицам, которые будут «выступать против внутреннего порядка, безопасности и законного устройства».
В этих переменах отразилось, во-первых, желание Государственного совета в большей степени опереться на местные, «национальные» нормы, поскольку последовательность статей явно ориентировалась на Соборное уложение 1649 года. Во-вторых, подчеркивалась значимость религии и православной церкви, а также тесная связь последней с государством. Таким образом, в России не пошли по пути широкой декриминализации правонарушений в религиозной сфере, избранному в других европейских государствах и проложенному баварским уголовным кодексом 1813 года, где богохульство не упоминалось вообще1306. Российский кодекс подтверждал церковные меры наказания для преступников из служителей Русской православной церкви, в том числе заточение в монастырь и публичное лишение сана (§ 83–88). Якоб, последовательно стремясь к разделению церковной и светской юрисдикции, из своего проекта данный раздел убрал1307.
То же касается и раздела, связанного с оскорблением величества и выражавшегося в нем принципа особой защиты персоны монарха и правящей династии, не отделяемой, как это было в иных кодексах, от защиты государства в целом. Здесь вновь сказалась выраженная персонализация в понимании политического устройства в России. Кроме того, по сравнению с проектом Якоба Государственный совет в целом ужесточил меры наказания за политические преступления. Центральную роль в этом сыграло стремление добиться эффекта устрашения. Некоторые перемены общего характера последовали во всей системе наказаний. Якоб еще до начала работы над проектом попытался добиться одобрения Государственным советом своих представлений по данному вопросу1308, ведь здесь затрагивалась важнейшая составляющая каждого кодекса. В том числе речь шла о смертной казни, хотя формально в России не отмененной, но не применяемой с середины XVIII века1309. Якоб выступал за ее восстановление, а также стремился к систематизации и уточнению уже существующих санкций. Поэтому в его проекте содержались всего четыре вида наказаний, а именно смертная казнь, лишение свободы, лишение прав состояния – включая телесные наказания – и конфискация собственности (§ 19). Они были сведены в шкалу в восемь ступеней, позволяя дифференцировать тяжесть наказания.
Применительно к государственной измене Якоб полагал необходимым приговаривать к смертной казни только организатора преступления, а для всех остальных в проекте были предусмотрены различные степени наказания в зависимости от степени их соучастия. Проект Государственного совета от этой линии отходил и предписывал смертную казнь без различия для всех, кто был замешан в государственной измене или о ней осведомлен. В своем комментарии к этому проекту Якоб критиковал данный шаг как неоправданный и политически недальновидный, поскольку «строгость кары должна быть для каждого побудительным мотивом к воздержанию от преступления, но может послужить и поводом к еще более ужасному поступку, нежели изначально предполагался»1310.
В целом же этот проект кодификации показался юристу во многих отношениях «варварским», а конкретно в сфере политических преступлений – скорее расплывчатым, неточным и непоследовательным, ибо предусмотренные кары зачастую были неадекватны, а система наказаний вообще ошибочна1311. Государственный совет сделал выбор в пользу семи видов наказаний, также подразделенных на ряд градаций, а именно: смертная казнь, четыре вида кар, которые в различных комбинациях сочетали лишение свободы и прав состояния, а также денежные штрафы и церковные взыскания (§ 22–23 кодекса).
Уголовное уложение 1845 года в конечном итоге можно признать противоречивым результатом развития обоих его предшественников. В системе наказаний была введена свойственная многим европейским кодексам разница между тяжкими, «уголовными» и более легкими «исправительными» (§ 18). Первые подразделялись на смертную казнь и три вида ссылки с одновременной утратой всех прав состояния (§ 19). Исправительные меры охватывали шесть форм ссылки и лишения свободы с лишением некоторых прав состояния, а также в качестве седьмого варианта высылку и денежные штрафы (§ 34). Кодекс 1845 года в своей структуре, с одной стороны, явно ориентировался на систематизированное собрание «Свода законов» и тем самым оставлял преступления против веры в самом начале Особой части. Они были даже расширены в объеме по сравнению с проектом Государственного совета 1818 года (§ 182–240) и незначительно модифицированы. В некоторых случаях наказания смягчили. С другой стороны, в кодексе уже не было церковных взысканий, осталось только замечание, что с некоторыми наказаниями может быть связано отлучение от церкви, однако это остается прерогативой духовных инстанций (§ 61). На первом месте из всех государственных преступлений и впредь оставалось жестко караемое оскорбление величества, однако оно отделялось от государственной измены («бунт против власти верховной») и от государственной измены. В этой градации прослеживается влияние иностранных образцов, ведь подобное систематическое разделение различных форм политических преступлений не было традиционным для российского права.
«Преступления и проступки против порядка управления», к которым относили сопротивление и оскорбление представителей власти, в кодексе рассматривались в рамках отдельного раздела. § 288 относил к сопротивлению властям и бунт крестьян против помещика и общинных органов. Примечательно, что в особом разделе были подробно описаны «тайные общества и запрещенные сходбища» (§ 347–353), расценивавшиеся как особо опасные деяния. Организаторы объединений, «имеющих цели, вредные для спокойствия или целостности государства, или противные установленным законами образу и порядку правления» (§ 347), подлежали наказанию наравне с государственными изменниками. А все те, кто о подобных обществах знал либо предоставлял им укрытие, также должны были нести наказание, пусть и несколько более мягкое. Здесь явно имели в виду новые, продемонстрированные в том числе и восстанием декабристов угрозы безопасности, которых традиционное российское право не знало, а потому в проекте Государственного совета 1818 года они не учитывались. Якоб, напротив, в своем варианте уже имел в виду соответствующие и строгие кары (§ 176). В этом проявилась ставшая со времен Французской революции повсеместной тенденция усматривать в карах за