Рудольф Гесс - сподвижник Гитлера - Питер Пэдфилд

с реакцией Гесса на жестокости, совершавшиеся во имя его идола. Свидетельства безобразных пыток, массового садизма, рабского труда в невероятных, нечеловеческих условиях, низведение человеческой личности до уровня так называемых «моллюсков» с пустым взглядом, лишенных воли к жизни, ужасающих медицинских экспериментов на заключенных концентрационных лагерей, массовых расстрелов, сожжений, удушений газом в автофургонах и в специально построенных газовых камерах заводов-крематориев, где смерть была поставлена на конвейерную основу, — подобные описания из дня в день, из недели в неделю, способны заставить содрогнуться крепчайшие из нервов. Гесс был человеком сентиментальным, чувствительным и «мягким», как отмечали его соратники. В глубине души он не мог не понимать, что за всем этим стоял его фюрер — и он сам, поскольку все происходившее было необходимостью и неизбежным результатом нацистского мировозрения. Не трудно представить, что Гесс мог найти спасение от этого кошмара в бегстве в мир нереального. В конце концов, в Великобритании в качестве формы самозащиты один раз он обвинил во всех бедах евреев, в другой — притворился, что потерял память. Возможно, на этот раз, как полагали его психиатры, он на самом деле на короткое время впал в амнезию. Однако это не сочетается с рациональностью, проявляемой им в письмах домой. В то лето в Нюрнберге его память должным образом восстановилась; "чудо снова свершилось… WVW", — писал он Ильзе.

К этому времени адвокаты уже выступили со своими заключительными речами. 31 августа каждому из подзащитных было разрешено сделать собственное короткое заявление. Первым был Геринг. "Немецкий народ всецело доверился фюреру, — сказал он, — и во время его авторитарного правления не имел никакого влияния на события; он не был виновен. Что касается его самого, им двигала горячая любовь к своему народу, стремление сделать его счастливым и свободным". Следующим председатель суда Лоренс назвал имя Гесса. Тот, сославшись на слабое здоровье, попросил разрешения говорить не вставая. — Конечно, — позволил Лоренс. "Некоторые из моих товарищей, присутствующих здесь, могут подтвердить, что в начале судебного разбирательства я предсказал следующее, — начал Гесс, первое, что появятся свидетели, которые под присягой дадут ложные показания, создав при этом наиблагоприятнейшее впечатление и сохранив честнейшую из репутаций. Второе, что следует принять во внимание, что суд получит показания, данные под присягой, содержащие ложные сведения. Третье, что некоторые из немецких свидетелей, вызовут у подзащитных удивление и недоумение. Четвертое, что некоторые из подзащитных будут вести себя весьма странно; делать бесстыдные заявления в адрес фюрера; обвинять в преступлениях собственный народ; обвинять друг друга…"

Все эти предсказания, продолжал он, сбылись. После чего в иносказательной форме, ввиду того, что в суде присутствовали представители России как союзной державы, он припомнил московские показательные судебные слушания 1936–1938 годов и подсудимых, столь удивительным образом обвинявших себя. Чтобы заставить их говорить подобным образом, были использованы "загадочные средства"; применение этих же средств могло заставить их поступать согласно отданным приказам.

"Последний момент имеет огромное значение в связи с деятельностью персонала немецких концентрационных лагерей, не поддающейся иначе никакому иному объяснению. Сюда же следует отнести ученых и врачей, выполнявших на заключенных эти ужасные и жестокие эксперименты. На такие действия нормальные люди не способны, тем более врачи и ученые…"

Речь его продолжалась около двадцати минут, когда председательствующий напомнил ему, что не может позволить говорить так долго. Гесс ответил, что в таком случае будет вынужден воздержаться от заявления, которое собирался сделать. Вместо этого он сказал, что не намерен защищаться от обвинений, предъявляемых ему людьми, которые, на его взгляд, неправомочны обвинять ни его, ни его соотечественников, и обсуждать обвинения, касающиеся чисто германских дел, не станет.

"Много лет своей жизни, — продолжал он, — я проработал под началом величайшего сына моего народа, рожденного впервые за тысячи лет его истории. Даже если бы это было в моей власти, я бы не захотел вычеркнуть этот период из своей памяти. Я счастлив, что выполнил свой долг перед народом — свой долг немца, национал-социалиста, верного последователя фюрера. Я ни о чем не сожалею.

Если бы мне пришлось начинать все сначала, я бы сделал все то же самое. Даже если бы я знал, что в конце меня ждет смерть на погребальном костре. Что бы люди ни делали, в один прекрасный день я предстану перед судом Вечности и буду держать ответ перед Ним, и я знаю, что Он сочтет меня невинным".

Вердикт был вынесен 1 октября. Гесс, приготовившийся к высшей мере наказания, продолжал разыгрывать безразличие и не надел наушники. Его признали виновным в добровольном и активном участии во всех актах агрессии Германского государства, приведших к войне, однако, хотя и имелись доказательства, подтверждающие участие руководимой им партийной канцелярии в распространении приказов, связанных с совершением военных преступлений, Трибунал не счел их достаточными для признания его вины. Таким образом, он был признан виновным по первому и второму пунктам обвинения — в заговоре и преступлениях против мира — но в военных преступлениях и преступлениях против человечества его вина установлена не была.

Приговоры были зачитаны во второй половине того же дня. Надеть наушники Гесс не удосужился и на этот раз.

"Подсудимый Германн Вильгельм Геринг, на основании предъявленного вам обвинения Международный Военный Трибунал приговаривает вас к смерти через повешение".

"Подсудимый Рудольф Гесс, на основании предъявленного вам обвинения, Международный Военный Трибунал приговаривает вас к пожизненному заключению".

После объявления приговоров подсудимых по одному развели по камерам, где их встречал Джильберт. Бледный, с повлажневшими глазами, Геринг, задыхаясь от переполнивших его эмоций, срывающимся голосом попросил на некоторое время оставить его одного. Он был близок к обмороку. Гесс "вошел с гордо поднятой головой и нервно посмеиваясь". Джильберту он сказал, что не слушал; к чему его приговорили, он не знал.

Тюрьма Шпандау представлялась подходящим местом для содержания семи осужденных, приговоренных к заключению. Построенная в конце девятнадцатого века, она имела вид красной кирпичной крепости с зазубренными стенами и башнями. Нацисты использовали ее в качестве перевалочного пункта, откуда политических заключенных рассылали по концентрационным лагерям. Годилась она также и для казни, так как наряду с некоторыми другими берлинскими тюрьмами была оборудована новой гильотиной и наклонным, выложенным плиткой полом для стока крови, а также балкой с крючьями, на которой одновременно можно было повесить восьмерых людей. Во время подготовки помещения для приема семи нюрнбергских осужденных смертоносный аппарат из нее убрали. Маленькие одиночные камеры модифицировали, чтобы исключить возможность самоубийства. На стене из красного кирпича возвели высокую ограду из колючей проволоки и