История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно

предмет, вполне достойный вашего внимания: единение между всеми гражданами столицы имеет величайшую важность. Интрига пыталась его расстроить мерами, недавно принятыми. В великих обстоятельствах, в которых мы находимся, необходимо, чтобы служба Парижской коммуны была весьма деятельна. Для этого нужно, чтобы число составляющих её членов было очень значительно. В 1789 году нас было в городе триста человек, и нам приходилось следить лишь за кознями версальского дворца; все граждане Парижа были объединены для завоевания свободы; ныне Коммуна должна простирать свой надзор на гораздо большее число предметов и работ. Мы не видим, чтобы занимались средствами обеспечить подвоз в Париж зерна, фуража и других припасов, необходимых столице; надобно, чтобы Коммуна могла заботиться об этих громадных и важных предметах. Представительство города Парижа не может оставаться в том виде, в каком оно установлено декретом, изданным вами 30 августа; надобно довести его до трёхсот человек; муниципальность возобновила свои функции, но она недостаточна; генеральный совет также недостаточен. Я полагаю, что можно было бы согласовать меры, требуемые общественными нуждами, с изданным декретом, приняв тот, который я имею честь вам представить»[24].

И тотчас, при рукоплесканиях Горы, Тюрио читает проект, условленный между ним и Дантоном:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что опасность отечества возрастает, что движение армий, по-видимому, направлено главным образом против Парижа; что поэтому важно, чтобы управление этой Коммуны, чьи труды будут умножаться, находилось под надзором и пользовалось содействием большего числа граждан; принимая во внимание, кроме того, что временная организация генерального совета Коммуны и определение числа комиссаров от каждой секции, из которых он может быть составлен, суть предмет чисто местный и особый для города Парижа, — декретирует, что случай не терпит отлагательства.

Национальное собрание, декретировав безотлагательность, постановляет следующее:

Ст. I. — Число граждан, которые по закону от 30 августа сего года должны составлять генеральный совет Парижской коммуны, будет увеличено и доведено до двухсот восьмидесяти восьми, не считая муниципальных чиновников, мэра, прокурора Коммуны и его заместителей.

Ст. II. — Комиссары, состоящие в должности в городском доме Парижа с 10 августа сего года, будут членами генерального совета Коммуны, если только они не заменены своими секциями.

Ст. III. — Секции, которые во исполнение закона от 30 августа сего года избрали двух граждан в члены генерального совета Коммуны, укажут, кого из своих шести комиссаров те должны заменить.

Ст. IV. — В день обнародования настоящего декрета секции, число комиссаров которых неполно, обязаны пополнить его.

Ст. V. — Секции всегда будут иметь право отзывать членов генерального совета Коммуны, ими назначенных, и избирать новых».

Проект, представленный Тюрио, был задуман в самой соблазнительной форме; на первый взгляд он, казалось, сохранял закон от 30 августа, который формально упоминал дважды; при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, что он разрушал его до основания. Он как будто удовлетворял секции, поспешившие избрать новых представителей и отстаивавшие своё право отзывать членов генерального совета, которыми они могли быть недовольны; на деле же он оставлял в должностях комиссаров, водворившихся 10 августа в Ратуше, не требовал более предъявления их полномочий, следовательно, молчаливо признавал законность всего, что они сделали и что сделают впредь.

При простом чтении трудно было различить эти тонкие оттенки, понять все эти недомолвки. Поэтому многие депутаты, спешащие подставить шею ярму Коммуны или просто уставшие ей сопротивляться, испуганные тем, что боролись с ней, требуют поставить на голосование и немедленно принять проект, который им представляют как залог примирения. Однако другие, более осмотрительные или лучше осведомлённые, предлагают передать предложение Тюрио в чрезвычайную комиссию. Это постановляется, несмотря на настояния друзей Дантона.

Час спустя Жансонне приходит от имени Двадцати одного представить проект декрета, который в принципе сохраняет обновление временного генерального совета Парижской коммуны, но допускает, что те из его членов, ныне состоящих в должности, которые сохранили общественное доверие, могут быть переизбраны. До сих пор всё было хорошо, всё было в обычных правилах; к несчастью, проект прибавлял, что каждая секция может по своему выбору послать в генеральный совет шесть комиссаров, как это было с 10 августа, или только двух, как того требовал закон, принятый три дня назад.

В этом случае, как и во всех кризисах, перед которыми они оказывались[25], жирондисты, колеблясь и предлагая двусмысленные решения, выпускали из рук управление Собранием и невольно давали своим противникам, монтаньярам, полную возможность захватить его; те, по крайней мере, знали, что сплотить колеблющиеся и нерешительные воли совещательных собраний можно лишь, представляя им в решительную минуту предложения простые, ясные и резкие. В этом был секрет их силы и причина их торжества.

Когда Жансонне заканчивает изложение плана чрезвычайной комиссии, Тюрио снова поднимается на трибуну и без труда показывает непоследовательности, заключающиеся в проекте Двадцати одного. Можно ли подчинять состав генерального совета произволу каждой из парижских секций? Допустимо ли, чтобы одна насчитывала шесть представителей, а другая — двух? Не значит ли это на место анархии, на которую жалуются, поставить новую анархию, оставляя одновременно неопределёнными и существование, и всегда временное обновление Коммуны?

Никто не отвечает Тюрио; его проект принимается без всяких прений, без второго чтения.

Итак, повстанческая Коммуна восстановлена во всей полноте власти, которой она так сильно злоупотребляла двадцать дней и которой через несколько часов будет злоупотреблять ещё сильнее. Отныне путь свободен для тех, кто, как Дантон и его сообщники, знает, — пользуясь выражением г-жи Ролан, — что безнаказанность обеспечивается лишь накоплением преступлений.

Но что происходит тем временем в Ратуше, в наблюдательном комитете и в секциях?

Генеральный совет, зная, что за себя ему больше нечего бояться, решает проявить величайшее рвение в деле национальной обороны. Манюэль объявляет, что пруссаки обложили Верден; он добавляет, что эта крепость — единственная, которая ещё может остановить врага на дороге в Париж, но что почти несомненно, что её храбрый гарнизон будет бессилен её спасти. Вследствие этого он предлагает немедленно собрать на Марсовом поле всех граждан, способных носить оружие. Совет единогласно принимает предложение прокурора-синдика и, кроме того, постановляет, что, дабы дать патриотам понять всю обширность опасности, угрожающей столице, будет произведён пушечный выстрел, ударят в набат и забьют сбор. Тотчас же выбирают двух муниципальных чиновников, которые должны предупредить Законодательное собрание о мерах, принятых Коммуной. Её не благодарят за последний декрет: в глазах диктаторов из Ратуши он лишь возмещение за гнусные клеветы, которыми их осмелились напоить, лишь возвращение полномочий, которые никогда не должны были у них оспариваться; но ей хотят внушить, что, удовлетворив свою соперницу, она