История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно

неосторожность». — «Нет, сударь, ибо я прошу разделить его участь». — «Вы свободны и можете выйти». Г-жа де Фосс-Ландри уже готова повиноваться, как один из присутствующих бросается к ней с криком: «Нет, сударыня, не выходите, минута неблагоприятна! Поднимитесь в свою комнату, и когда можно будет выйти без опасности, я велю вас предупредить». — «Не слушайте его, — возражает человек в куртке, стоящий рядом с ней, — если хотите уйти, я вас вытолкну, и вы скоро выйдете». Не предчувствуя ужасной западни, которая ей расставлена, г-жа де Фосс-Ландри, слушаясь лишь желания вновь увидеть дядю, направляется к калитке; она уже готова переступить её, как чувствует, что её хватают за руку. Это первый собеседник, который упорно старался её спасти, тогда как другой упорно старался её погубить. «Вы не выйдете, сударыня. А вас, — говорит он негодяю, уже увлекавшему несчастную женщину, — если вы её не оставите, я велю вас расстрелять». Убийца пугается, и г-жа де Фосс-Ландри спасена[33].

До начала резни девица Казотт была разлучена с отцом; у неё была одна мысль: соединиться с ним, спасти его или умереть вместе с ним. Вдруг она слышит, как его вызывают, слышит, как он спускается по лестнице среди лязга оружия и смутного шума; она бросается вперёд. Прежде чем её успевают остановить, она достигает старца, прижимает его к груди, приникает к нему. Неодолимое обаяние её безмерной дочерней любви передаётся всем присутствующим; сами убийцы дают себя растрогать слезами молодой девушки и сединами старца[34].

Самоотверженность девицы де Сомбрёй прославлена не менее, чем самоотверженность девицы Казотт. В продолжение нескольких часов перед мнимым судом она проявляла героическую энергию, одного за другим растрогала председателя и судей. Майяр, не получивший особого приказа зарезать Сомбрёя, первым дал себя растрогать. Внезапно поднявшись, он воскликнул: «Виновен он или невиновен, я считаю, что народу было бы недостойно обагрить руки в крови этого старца».

Палачи внутри были побеждены; оставалось победить палачей снаружи. Прения, которым надлежало решить жизнь или смерть старого офицера, длились долго; они даже несколько раз прерывались приходами и уходами депутаций, которые, отправленные в Дом инвалидов и в секцию Гро-Кайу, вернулись оттуда со свидетельствами о гражданственности и человечности в пользу Сомбрёя. Палачи, стоявшие на улице Сент-Маргерит и давно уже оставшиеся без убийств и крови, теряли терпение; им обещали знатного аристократа, а он всё не шёл. Изнутри зала, где заседали Майяр и его суд, раздаются крики о помиловании. Старец появляется в объятиях дочери. С распущенными волосами, в беспорядке одежды, с одушевлённой речью она требует исполнения освободительного слова, только что произнесённого главарём убийц. Палачи колеблются; один из них держит в окровавленных руках стакан, который только что наполовину осушил; он подносит его к ране одного несчастного, недавно зарезанного, и протягивает девушке. «Выпей это за здоровье нации — и твой отец спасён». Она не колеблется, берёт стакан из рук негодяя и прикасается к нему губами[35]. Девицу де Сомбрёй и её отца несут с триумфом, преследуя восторженными криками обезумевшей черни.

Несколько часов спустя Журниак Сен-Меар силой мужества, ловкости и присутствия духа спас свою голову и был также отведён домой тремя храбрыми рабочими, которые забрели в этот притон убийц, быть может, с надеждой спасти несколько жертв.

Наёмные убийцы наблюдательного комитета резали заключённых Консьержери в большом дворе дворца, у самого подножия парадной лестницы[36]. Палачи осмелились переступить её и осквернить святилище, где уже более пяти веков вершится правосудие в столице Франции.

Трибунал 17 августа был занят разбором дела Бахмана, майора полка швейцарской гвардии. Прения были долгими и оживлёнными; обвиняемый ежеминутно протестовал против подсудности трибуналу, который, по его словам, не мог судить военных, состоящих под защитой международных капитуляций[37]. В ту минуту, когда заседание близилось к концу, шайка, вооружённая саблями и пиками, врывается в зал и требует выдать ей обвиняемого. Судьи бледнеют на своих местах; Бахман довольствуется тем, что бросает на убийц презрительный взгляд. Председатель трибунала, Матьё, умоляет их не отнимать обвиняемого у официального палача. Полагаясь на это обещание, они удаляются, и несколько часов спустя обвиняемый, признанный виновным в измене французской нации, был гильотинирован напротив дворца Тюильри, который он клялся защищать и оставление которого 10 августа не от него зависело предотвратить[38].

Убийцы, не смогшие зарезать его собственными руками, отомстили за себя несколько мгновений спустя, заколов у подножия дворцовой лестницы других швейцарских офицеров, находившихся в Консьержери в ожидании суда. Процесс Бахмана заставил трибунал рассмотреть довольно щекотливые вопросы о подсудности; министр юстиции, которому пришлось представить эти затруднения, ибо они могли повториться, разрешил их на свой лад: резнёй.

В Консьержери содержалось много женщин: все они были отпущены, за исключением одной, по имени Мари Гределер, цветочницы из Пале-Рояля, чьё преступление приобрело некоторую известность. В припадке ревности она изувечила своего любовника, французского гвардейца, и по приговору уголовного трибунала была осуждена быть повешенной перед дверями казармы на Зелёной улице. Приговор, кассированный из-за нарушения формы, был подтверждён, но, не знаем по каким обстоятельствам, ещё не был приведён в исполнение.

Убийцы совершили над этой несчастной женщиной самые ужасные жестокости[39]. Среди них, вероятно, были бывшие французские гвардейцы, ибо те из этих гвардейцев, которые не пожелали вновь поступить на службу, вступили в роты, состоявшие на жалованье у Коммуны, и жили в притонах столицы, приучая своих товарищей по разврату к тем безжалостным ужасам, которыми обыкновенно сопровождается разграбление неприятельского города.

Когда комиссары муниципальности явились к барьеру Собрания в ночь со 2 на 3 сентября, они объявили, что заключённые Бисетра взбунтовались и что против них пришлось двинуться с семью пушками. Генеральному совету Коммуны в начале заседания 3-го утром также пришли объявить, что распространяется слух, будто заключённые Бисетра запаслись огнестрельным оружием и обороняются от тех, кто хочет проникнуть в тюрьму.

Одно имя Бисетра имело для всего парижского населения самое зловещее значение: воображение масс представляло себе это печальное место вместилищем нескольких тысяч злодеев, готовых повсюду нести огонь и меч[40]. Итак, никакая новость не могла лучше бросить ужас в столицу; но никакая не была и более ложной. Не было ни малейшего бунта, ни малейшей попытки к бегству.

Отряды вооружённых секций, отправившиеся в Бисетр после полудня 3 сентября, не проникали во дворы тюрьмы. Они удовольствовались тем, что заняли наружные посты и стерегли все выходы; остальное их не касалось. Одна шайка убийц, ведомая, как говорят, одним членом Коммуны, заняла канцелярию, заставила служащих принести тюремные списки