История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно
[108]: «Журналь де деба де Жакобен», № 292 и 293.
Эта последняя мысль, безусловно, была прекрасна и глубока. Но кем она была высказана с такой силой и видимой убежденностью? Одним из будущих членов Комитета общественного спасения! Демагоги всегда одинаковы. Когда они не чувствуют себя сильнейшими, когда они опасаются для себя остракизма, проскрипций, они проповедуют примирение и милосердие. Они требуют отмены смертной казни, когда она не в их распоряжении. Они заявляют, что готовы пожертвовать собой ради спасения всех, но они уверены, что их не поймают на слове. Так, вслед за Сен-Жюстом, мы видим, как Робеспьер-младший старается растрогать завсегдатаев клуба Сент-Оноре участью, которая, по его утверждению, уготована его брату; мы слышим, как он восклицает: Позвольте принести Максимилиана в жертву, потеря одного человека не повлечет за собой потерю свободы[109].
Якобинская пресса, как и клуб, была мало успокоена насчет последствий доноса Луве. «Революсьон де Пари» проявляет ярость против Бюзо, Барбару, Керсена, которые, по ее словам, задерживают суд над Людовиком XVI, Конституцию и организацию народного просвещения. Она упрекает Робеспьера в том, что он просил восемь дней для ответа, а Дантона — в том, что он открыл рот лишь для того, чтобы трусливо отречься от своего подчиненного агента Марата[110].
Само население Парижа было сильно расколото; то и дело раздавались крики смерти — здесь против Луве, там против Марата.
Сад Пале-Рояля и Тюильри каждый вечер был полон шумных сборищ. Именно среди этого волнения (30 октября) открывается обсуждение проекта, представленного Бюзо от имени комиссии Девяти, против подстрекателей к убийству и покушению. Оно начинается двумя речами: одна — Байёля (из Нижней Сены), который находит проект слишком снисходительным, другая — Лепелетье Сен-Фаржо, который требует не вносить никаких ограничений в свободу печати. Бывший член Учредительного собрания напоминает о прениях, которые происходили двумя годами ранее на ту же тему в первом Национальном собрании. Это воспоминание сильно действует на всех присутствующих. Проявит ли республиканское Собрание против печати строгости, перед которыми некогда отступили конституционалисты? Дантон решает вопрос, восклицая своим голосом стентора: Свобода печати или смерть! Со всех сторон требуют отсрочки проекта; никто, даже сам докладчик, этому не противится, и комиссия Девяти, создание которой было месяц назад блистательным триумфом для Жиронды, видит, как вторая часть ее труда терпит неудачу, подобную той, что постигла первую. Порыв негодования заставил учредить эту комиссию; чувство неодолимого уныния заставило забросить подготовленные ею проекты — как те, что должны были карать подстрекателей к убийству, так и те, что должны были сформировать департаментскую гвардию.
Этими внезапными поворотами Собрание, быть может, надеялось успокоить обиды и открыть царство примирения. Оно лишь придавало смелости демагогам и учило их лишний раз тому, что, дерзая на все, они могут всего добиться от его нерешительности или, по крайней мере, все вырвать у его слабости.
[109]: «Журналь де деба де Жакобен», № 293.
[110]: «Революсьон де Пари», № 173, от 27 октября до 4 ноября.
XII
В тот самый момент, когда Конвент отказывался карать подстрекателей к убийству, тот, кто первым был бы поражен предложенным законом, злоупотребляет, по своему обыкновению, и свободой трибуны, и свободой печати.
В своей «Газете Республики» Марат ежедневно обличает лицемерную и варварскую клику Жиронды и Буш-дю-Рона, педанта Бюзо, формалиста Лакруа, раздражительного Гаде, вероломного Бриссо, смутьяна Жансонне, тартюфа Ролана, брата Куп-шу Горса и Мишеля Морена Барбару. На трибуне он обвиняет Ролана в возобновлении lettres de cachet старого режима, а когда его упрекают в том, что он сказал, будто для достижения спокойствия нужно снести двести семьдесят тысяч голов, он нагло отвечает: Да, таково мое мнение.
Услышав подобное исповедание веры, все Собрание содрогается от ужаса. Но Марат не обращает внимания на эти проявления, к которым он привык. Да, я повторяю, — восклицает он, — пока Республика не будет избавлена от своих угнетателей, пока вы не отправите их всех на эшафот, вы не будете спокойны. Такова исповедь моего сердца. А теперь издавайте, если хотите, декрет против меня!
Барбару обвиняет его в том, что он пытался завербовать недавно прибывших из Марселя федератов и подстрекал их к бунту против своих начальников. Марат обращает это в шутку и заявляет, что нелепо превращать в государственные шаги патриотические любезности. Не преступление, — говорит он, — предложить завтрак бравым санкюлотам.
Собрание, которое не может долго принимать всерьез Трибуле демагогии, начинает смеяться и передает новые обвинения против друга народа в Комитет общей безопасности. Но комитет был расколот во мнениях; большинство в нем было колеблющимся и неуверенным. Все документы, изобличающие Марата и его приспешников, скапливались в его папках, а составление доклада все откладывалось на завтра.
С тех пор как марсельские федераты отвергли заигрывания Марата, Коммуна была обеспокоена их присутствием в Париже. Опасаясь, как бы они не стали ядром армии порядка, она обращает свои жалобы к военному министру[111].
[111]: См. в «Монитёре», № 303, 307, 308, шаги Коммуны перед департаментом Парижа и военным министерством.
Паш отвечает ей, что он не призывал никаких сил в Париж и не знает причин, которые делали бы их пребывание в столице необходимым; он обещает вскоре отдать федератам приказ присоединиться к армиям. Его письмо немедленно печатается, расклеивается; секциям предлагается произвести перепись добровольцев из департаментов, находящихся в их округах, навести справки о причинах их прибытия, об их средствах существования и, наконец, послать делегатов в Ратушу для сверки протоколов и представления исполнительной власти списка граждан, которыми она может располагать[112]. Собравшись, комиссары секций спешат, по своему обыкновению, составить адрес, который их делегаты приносят