Пирс Брендон - Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997
Крозье записал, что британские офицеры были склонны «приканчивать раненых спортивными ружьями» и отрезать конечности мертвых ради ручных и ножных браслетов. «Сильный удар с плеча, еще один-два удара — и все сделано»[1190]. В качестве начинающего секретаря от либералов в Министерстве по делам колоний в 1906 г., Уинстон Черчилль с иронией комментировал так называемую «пацификацию» Лугардом севера Нигерии: «Все предприятие будет неправильно представлено лицами, незнакомыми с имперской терминологией, как убийство местных жителей и кража их земель»[1191].
Лорд Солсбери скорее позабавился бы, чем был бы шокирован этим замечанием, поскольку считал: живущим нациям судьбой предначертано занять место умирающих. Но его министр по делам колоний Джозеф Чемберлен, хотя и был жестким и резким, словно винты, которые он когда-то производил, более позитивно взглянул на имперское предприятие. Его целью было распространение цивилизации и коммерции за границей, чтобы увеличивалось процветание и проводились социальные реформы на родине.
Как и Роде, Чемберлен верил, что империализм — это «вопрос хлеба с маслом»[1192]. Обеспечивая рынки, сырье и выходы для излишков населения, колонии уменьшат трудности и вынут жало из социализма в Британии.
Никто не продвигал коммерческое дело империи с большей энергией и блеском, чем Чемберлен. Это стало переделанной версией радикального евангелия, которое он проповедовал и практиковал, будучи мэром Бирмингема в 1870-е гг. Такая деятельность привлекла соответствующие недоброжелательные замечания и нелестные отзывы. «Панч» едко шутил: «Чем больше расширяется империя, тем больше контрактов у Чемберлена»[1193]. И эту шутку запомнили надолго.
Либерал Джон Морли говорил об империализме Чемберлена, как об «убийстве людей, потому что это хорошо для торговли»[1194].
Другие смотрели на Чемберлена, как на политического Люцифера, они заявляли, что чувствуют запах серы при любом упоминании его имени. Однако «тори» были рады получить в союзники государственного деятеля, который, как сказал Уинстон Черчилль, делает погоду. Кузен Бланта Джордж Уиндем ценил его, как «великолепный образец смелого, нещепетильного интригана, какого никогда не видела наша политика»[1195]. Племянник Солсбери Артур Бальфур особенно восхищался Чемберленом, когда тот «пускал кровь, прижатый спиной к стене; тогда его плохой вкус был менее заметен»[1196].
Утонченные личности относились к Чемберлену с пренебрежением. Его вульгарное происхождение плохо скрывали модные костюмы, пошитые хорошим портным, а также монокль и орхидея. Г.Г. Эсквит, будущий премьер-министр, говорил, что у него манеры кондуктора дилижанса, а язык — барочника. Беатрис Поттер (в дальнейшем Уэбб), которая была влюблена в Чемберлена, отмечала после посещения его дома, что «там все сделано с большим вкусом, но это плохой вкус»[1197].
Вульгарность чувствовалась и в его ничего не выражающем лице, в прилизанных черных волосах, длинном носе, которым он будто что-то вынюхивал. Солсбери прозвал своего министра по делам колоний «кокни»[1198]. На самом деле, между Хатфилд-хаусом и городской ратушей Бирмингема наблюдался «терпеливый, тонкий антагонизм»[1199]. Но несгибаемый и крайне консервативный аристократ эксплуатировал уникальную общественную привлекательность и притягательную силу прогрессивного трибуна. Он использовал личность Чемберлена, похожего на Свенгали. [Свенгали — зловещий гипнотизер, герой романа «Трильби» Джорджа дю Морье. — Прим. перев.] Об этом очень живописно говорил Лугард, заявляя: «Когда Чемберлен прищуривается за очками, ты чувствуешь, будто тебя сейчас тщательно исследуют до самого костного мозга»[1200].
Солсбери пытался не дать ему доминировать в правительстве. Это не всегда было возможно. Например, в конце 1895 г. Чемберлен взял на себя подавление ашанти и намеревался застолбить внутренние районы Золотого Берега. Операция была быстрой и бескровной. Результатом стали скоромные трофеи для победителей, среди которых оказался Баден-Пауэлл, а также ссылка короля Премпеха. Последний в конце концов вернулся и стал президентом местной ассоциации бойскаутов. Это оправдало газетное прозвище Чемберлена («Джозеф Африканский») и его прозвище в Министерстве по делам колоний, где он заменил свечи электрическим светом — Хозяин. По словам Солсбери, Чемберлен «хочет идти войной на все державы мира, он не думает ни о чем, кроме империализма»[1201].
Вскоре после этого Уилфрид Скейвен Блант выступил с подобным обвинением с другой точки зрения, отметив: за шесть месяцев Великобритания поссорилась с Китаем, Турцией, Бельгией, Ашанти, Францией, Венесуэлой, Германией и США. Это рекордное достижение, которое, как он надеялся, разрушит империю, ставшую «огромным двигателем зла для слабых рас, существующих в настоящее время в мире»[1202].
Имперский характер, особенно, в отношении расового шовинизма, коммерческой жадности и ненасытности, а также стратегической агрессии, никогда не был более яростным. В Африке британская враждебность все еще в основном направлялась против французов. Их планы на жизненно важные египетские коммуникации и главный водный путь, Нил, были хорошо известны. Имелись опасения, что они могут разрушить землю Нила, построив дамбу в Фашоде. Это была параноидальная фантазия, поскольку на протяжении многих миль от того места не имелось камней. Тем не менее, когда Италия потерпела поражение в Адове в 1896 г., а эфиопы, казалось, были готовы поддержать Францию в Экваториальной Африке, британское правительство решило заново завоевать Судан, отомстив за Гордона. Этим был бы навсегда сохранен Египет.
К Уганде проложили два железнодорожных пути: один с востока, второй — с севера. Железная дорога из Момбасы стала известна европейцам, как «сумасшедшая линия», африканцы называли ее «железной змеей». Она пересекала пустыни, горы, долины, каньоны, леса и болота по 600-мильной трассе к озеру Виктория. Иногда местность оказывалась такой болотистой, что поезд качало, будто корабль в штормовом море: «Жидкая грязь взлетала вверх на десять футов с каждой стороны, из-под спальных вагонов разлеталась в стороны, словно из цистерны для поливки улиц»[1203]. Железнодорожные мосты на пути назвали в честь Солсбери, Чемберлена и Девоншира.
Как написал Гарри Джонсон, дорога «вбила клин Индии в Восточную Африку шириной в две мили». Тридцать тысяч рабочих с Индостана при помощи сотен клерков, чертежников, конструкторов, механиков, землемеров, инспекторов и полицейских, принесли язык своей земли, а также индийские монеты, одежду, уголовный кодекс и почтовую систему на пустоши, которые до этого населяли «местные дикари или дикие звери»[1204].
Тем временем в южном направлении, через Сахару от Вади-Хальфы, генерал Китченер (египетский сардар, главнокомандующий) с римской точностью вел свою одноколейную железную дорогу к Хартуму со скоростью километр в день. Она была такой же ширины, как и южноафриканские ветки Родса.
Китченер так экономил деньги, что использовал дерево с виселиц для дервишей для строительства шпал. Сардар был властным, надменным и нетерпеливым, он заставлял подчиненных работать при температурах, когда лопались термометры. Когда не удалось найти инженера, он повел локомотивы (самые лучшие из которых были куплены в Америке — к огорчению британских патриотов), разогнав их на скорости, превышающей разрешенные двадцать пять миль в час.
Китченер воевал с «заклепками и паровыми затворами»[1205]. По словам Уинстона Черчилля, будучи амбициозным младшим офицером, оказался участником Хартумской экспедиции, попав туда против воли сардара, «победа — это красивый яркий цветок. Транспорт — это ствол, без которого цветок никогда не зацветет»[1206].
Речную войну выиграли на железной дороге.
Горацио Герберт Китченер был самым безжалостным техником империи. И это не говоря о том, что он являлся легендарной «Суданской Машиной», металлическим титаном, который «редко открывал рот, разве только для того, чтобы отдать приказ о казни».
Он обладал любовью к прекрасному. Китченер собирал керамику, хотя не хотел за нее платить. Он обладал «женской чувствительностью к атмосфере»[1207]. Сардар мог снискать расположение и втереться в доверие к великим: «Лорд Кромер — прекрасный человек, в подчинении которого отлично служить»[1208].
Китченер завоевал восхищение Уолсли, который восторгался его «мужеством, энергией и умелым руководством»[1209]. Он был в прекрасных шаловливых отношениях с симпатичными молодыми людьми из своего штаба. Более того, после победы, как говорили, сардар мог пробыть вполне нормальным человеком целую четверть часа.