Военная организация поздней Римской империи во второй половине III – первой половине IV вв. - Евгений Александрович Мехамадиев

Поскольку 215 год по летоисчислению города Бостра в Сирии соответствует 320–321 гг. (IGLSyr XIII/1, no. 9396, p. 333), мы можем подсчитать, что Флавий Максим был зачислен на службу в 297–298 гг., и совершенно очевидно, что его служба проходила на территории Месопотамии. Следовательно, с 297–298 гг. III легион Киренаики размещался на территории Месопотамии, а это значит, что, скорее всего, сразу после завершения кампании против персов в 298 г. данный легион был переведен из Иордании (Палестины), где его еще фиксирует надпись из Каср аль-Азрак, в верховья Тигра и Ефрата, но по какой причине произошло это перемещение?

Дело в том, что именно Месопотамия вместе с несколькими регионами, расположенными за Тигром, т. е. по ту сторону римской границы, очевидно — часть ближайшей персидской территории, перешли под власть римлян по договору в Нисибисе от 299 г. Об этом совершенно четко свидетельствует римский историк Фест, утверждающий, что персы «вернули назад Месопотамию и земли, (находящиеся) за Тигром» (Mesopotamiam cum Transtigritanis regionibus reddiderunt — Festus, Brev. 25. 3). Как известно, в 244 г. римский император Филипп I Араб вынужден был уступить персам земли Месопотамии и сопредельных регионов, располагавшихся за Тигром, тем не менее уже летом следующего, 245 г., Месопотамия была отвоевана у персов и вернулась под контроль римлян, но в 252/253 гг. персы под командованием царя Шапура I совершили реванш и вновь захватили Месопотамию.

Соответственно, после 252/253 гг. дальнейшие римские императоры не оставляли попыток вернуть эти утраченные территории. Не так давно К. Мосиг-Вальбург предположила, что и сам римско-персидский конфликт 298 г. мог быть вызван намерением Диоклетиана восстановить контроль над Месопотамией и выбить оттуда персидские войска. Исследовательница даже полагает, что Диоклетиан сосредоточил римские войска вблизи Месопотамии и готовился совершить вторжение в этот регион, так что действия персидского царя Нарсея, по ее мнению, были всего лишь ответной (упреждающей) мерой, поскольку Нарсей, в свою очередь, опасался римского вторжения[537].

Признавая вывод К. Мосиг-Вальбург об агрессивных внешнеполитических планах Диоклетиана, мы не можем согласиться с тем, что эти планы могли реально осуществиться в той геополитической обстановке. Исследовательница отмечает, что Диоклетиан не начал войну первым только потому, что ему помешало восстание в Египте, вспыхнувшее как раз тогда, когда он сосредоточил основную массу своих войск в Сирии[538]. Но, как мы уже показывали ранее, осада Александрии завершилась к концу марта 298 г., в то же самое время, когда на персидской границе развернулись боевые действия — Цезарь Галерий во второй раз направился со своими войсками в Персию (первая фаза военной кампании, по хронологии Т. Барнса, состоялась весной 296 г[539].), соответственно, мы полагаем, что египетская кампания, как раз наоборот, уже никак не сковывала действия Диоклетиана к тому моменту, когда началась война с персами.

Тем более, обратим внимание на сведения современника событий — Лактанция, который сообщает, что «царь персов Нарсей, побужденный семейными примерами своего деда Шапура, вместе с большими войсками возжелал захватить Восток» (Narseus rex Persarum concitatus domesticis exemplis avi sui Saporis ad occupandum Orientem cum magnis copiis inhiabat — Lact. De mort. pers. 9. 5). Конечно же, Лактанций как житель Римской империи мог отражать в своих словах официальную римскую идеологию, пытавшуюся представить персов как единственных виновников конфликта, захватчиков-агрессоров, развязавших военные действия. Но тем не менее, совершенно очевидно, что в словах Лактанция есть доля истины, а именно — очевидно, Нарсей действительно стремился завоевать часть римских территорий, он определенно планировал первоначально захватить земли Сирии, чтобы оттуда вторгнуться уже в Малую Азию.

При оценке римско-персидского конфликта 298 г. мы ни в коей мере не должны идеализировать намерения Нарсея, его внешнеполитическая программа во многом исходила из тех же принципов, что и действия Шапура I. Все Сасаниды рассматривали себя как правопреемники и наследники древних Ахеменидов, официальная идеология нового персидского государства сразу же провозгласила идею возвращения под власть Сасанидов тех земель, которые когда-то, в древности, подчинялись Ахеменидам, а именно — территории от песков Средней Азии до берегов Эгейского моря. Эта идея была краеугольным, основным элементом персидской имперской пропаганды, она проходит лейтмотивом через все официальные памятники историографии Сасанидов, такие как надпись самого царя Шапура I на барельефах из местности Накше-Рустам в Иране. В силу подобных представлений внук Шапура I, царь Нарсей, также стремился вернуть под свой контроль земли Малой Азии, чтобы затем прославить себя и установить очередной победный монумент, повествующий о его героических деяниях и военных триумфах.

Довольно странным выглядит и другой тезис К. Мосиг-Вальбург — по ее мнению, в то время, когда Цезарь Галерий продвигался к персидским границам, Диоклетиан находился в Сирии и защищал эту провинцию от возможных нападений персов[540]. Мы же полагаем, что пока Египет полностью не был очищен от мятежников, Диоклетиан не мог прибыть в Сирию — скорее наоборот, после захвата Александрии Диоклетиан мог отправить часть своих войск на помощь Галерию, но сам он вместе с основной массой войск должен был оставаться в Египте вплоть до полного умиротворения провинции.

Следовательно, не вызывает удивления тот факт, что после разгрома персов Диоклетиан (или Цезарь Галерий по его приказу) разместил во вновь присоединенной Месопотамии несколько войсковых подразделений, среди которых был и III легион Киренаики. В основном с легкой руки Н. Адонца и Н. Гарсоян в историографии доминирует тезис о том, что земли по верхнему течению Тигра и Евфрата, т. е. Месопотамия, представляли собой совокупность автономных областей, населенных армянами и находившихся под управлением собственных вождей — т. н. нахараров. Эти области, известные в греко-латинских источниках как сатрапии, по мнению Н. Гарсоян, всегда сохраняли свою автономию, не подчиняясь ни Риму, ни Великой Армении. Причина подобного положения, как отмечает Н. Гарсоян, заключалась в том, что армянские нахарары Месопотамии в культурном отношении тяготели больше к Персии, чем к Риму, среди них был распространен зороастризм и они ориентировались на персидскую внешнюю политику, а не на римскую или велико-армянскую[541].

Эта концепция породила примерно схожие оценки и в последующей историографии — в 1993 г. Э. Хрисос предположил, что в 298 г. римляне получили от персов только политическую власть над сатрапиями, т. е. право покровительства и патроната, без права территориальной юрисдикции. Другими словами, в трактовке Э. Хрисоса Месопотамия так и не вошла в состав Римской империи, продолжая оставаться рыхлым конгломератом полунезависимых княжеств[542]. В 2009 г. К. Мосиг-Вальбург в равной мере подчеркнула, что нахарары областей, расположенных слева от реки Тигр, территориально входили в состав Персидской империи, тяготели к державе Сасанидов