Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу

Но наряду с этим «бездонным» мраком в своем характере он обладал и еще более глубоким, сильным светом. Он был человеком, который мог положиться на этот свой свет и чувствовать себя спокойно. Чем глубже был этот мрак, тем ярче, тем отчетливее сиял этот свет. Самая глубокая основа его характера находилась в этом свете. И свет этот был настолько силен, что ему не нужно было даже вступать в борьбу с мраком его характера. В этом и была сила Достоевского. Изъяны его характера были поистине необычайны. Во многих смыслах он был человеком без дна. Из-за этого он много страдал и терпел лишения. И все же он не боролся напрямую с этими страданиями и с изъянами собственного характера, которые их порождали. У него не было того, чтобы он мучил себя вопросами о противоречиях собственного характера. Не видно, чтобы он специально пытался что-то сделать с этими противоречиями и изъянами. Выглядит это так, словно он в этом отношении оставался совершенно спокоен. По сравнению с муками Толстого это ощущается еще сильнее. Толстого можно считать глубоко несчастным человеком, Достоевский же в этом смысле представляется человеком очень сильным и счастливым. Подобно тому, как природа, объединяя все противоречия, живет в солнечном свете, он тоже, благодаря яркому солнечному свету своего характера, мог жить, не будучи глубоко уязвленным никакими недостатками и противоречиями. Достоевский был поистине, в любом смысле этого слова, человеком, обладавшим «кошачьей энергией». Толстого можно назвать несчастным, но Достоевского несчастным назвать нельзя. Его, скорее, должно назвать редким счастливцем. Всякий, кто понимает силу простоты, пронизывающую всю сложность и глубину его характера, непременно согласится, что он был счастлив.

Один немецкий критик сказал, что противоречия в нем подобны дню и ночи, востоку и западу. И смысл этого, должно быть, в том, что, подобно тому как день и ночь, обладая противоположными свойствами, не борются друг с другом, а сменяют друг друга в круговороте, он, несмотря на свои противоречия, был един в своей вере и любви к человеческой жизни. Именно потому, что в его собственном характере были изъяны, он особенно остро сочувствовал жизни, полной изъянов. И поскольку он мог любить и верить в эту несовершенную жизнь, его изображение жизни не остановилось на поверхностном реализме. Отсюда проистекает то особое очарование, которое присуще его произведениям. Однако здесь нет возможности подробно говорить об особенностях его реализма, поэтому я это опущу.

Кажется, среди людей из литературного мира многие любят детективные романы. Об этом можно судить даже по одной из рубрик в апрельском номере «Син Сэйнен». Однако среди авторов и переводчиков детективной литературы есть, по крайней мере, некоторые, кто испытывает чувство неудовлетворённости детективными романами. Господин Эдогава Рампо иногда высказывается в таком тоне. Господин Нобухара Кэн также как-то высказался в том духе, что хотел бы перевести что-нибудь, не являющееся детективом. Довольно много людей, кто считает, что уж от вещей с револьверами они точно хотели бы отказаться. Я припоминаю, господин Мацуно тоже говорил, что даже в иллюстрациях не хотел бы рисовать пистолеты.

По стенаниям, раздающимся с обеих сторон, можно заключить, что и «литературный роман», и «детективный роман», похоже, в равной степени зашли в тупик и ищут выхода к новым горизонтам.

В силу своего телосложения я требую жирной пищи: угря, например, я могу съесть порции три, а к другой еде у меня не так много аппетита. Видимо, моя голова так устроена, ибо она прежде всего требует чего-то глубокого, способного ошеломить клетки мозга. Единственный, кто до сих пор удовлетворял это требование, — это, пожалуй, Достоевский. Само собой разумеется, что и в детективных романах я предпочитаю подобного рода вещи.

Толстой в своих воспоминаниях о детстве писал, что величайшим наслаждением в жизни для него было лежать на кровати, читать увлекательный роман и заедать его сладостями. Говоря грубо, я бы сказал, что величайшее наслаждение в жизни — это справить малую нужду, испражниться, принять ванну и затем, при подходящей температуре (для меня эта температура — самое важное), лежать на спине (поза лёжа требует минимальных усилий для противодействия силе тяжести), совершенно освободившись от житейских забот, имея при себе достаточное количество карманных денег, и, наслаждаясь здоровьем, предаваться чтению. С возрастом условия становятся всё сложнее. Перо, как и рот, — вещь весьма полезная, ибо оно позволяет просто выписать на бумагу такие удобные условия.

Подобно тому как все философские книги, написанные на латыни, никогда не могли бы быть начаты без греха, совершенного Евой, так и всякая философская книга на немецком языке не может быть закончена без Страшного суда, находящегося в конце истории. Философские книги всегда хранят запах этого старого яблока с древа познания.

История, можно сказать, движется от преступления к суду и покоится на интересе к преступному. Пари Паскаля можно назвать проницательной ставкой, сделанной на этот суд. Неискупимый грех человека, чувство одинокого ожидания наказания за него, этот вопль, исполненный стенаний, желаний и молитв, — этот вопрос и есть, как указывает Хайдеггер, образ времени и смысл первородного греха. Это — глубокое обнажение бытия.

Преступление и наказание сами по себе есть чувство неискупимости прошлого и настоящего. Это глубокое чувство, в котором прошлое и настоящее, переплетаясь, властно вторгаются в будущее. За «Преступлением и наказанием» Достоевского простирается чувство вины, тяготеющее над всем человечеством. Весь роман затянут тугим узлом раскаяния в грехе. И глубочайшая печаль, пронизывающая «Отверженных» Гюго, — это суд над грехом, который можно было бы простить, но который не был прощен. Поскольку литература основывается на социальном устройстве, трагедия не может существовать без греха. В широком смысле, всякая трагедия носит преступный характер.

Однако сейчас необходимо оглянуться и посмотреть, при какой же структуре так называемые «детективные» произведения, встречаемые всеобщим презрением, продолжают тайно любимо читаться, несмотря на насмешки и порицания.

Предшественником Конан Дойля, Леблана и других называют Эдгара Аллана По. Это можно признать как литературу,