Философия как высшее удовольствие - Платон
Крат. Помню.
Сокр. Хорошо же. Когда в имени это есть, – пусть и не все приличное, – вещь по крайней мере наименована; и наименована хорошо, если прилично все, – худо, если немногое. Оставим же ее, почтеннейший, называться, чтобы не сделаться нам смешными, подобно эгинянам, бродящим позднею ночью по дорогам, – чтобы не показалось, будто и мы к вещам на самом деле как-то так вышли позднее надлежащего. Либо ищи какой-нибудь иной правильности имени, и не соглашайся, что имя вещи заявляется слогами и буквами; потому что, принимая оба эти положения, ты не можешь быть в согласии с самим собою.
Крат. Мне кажется, ты, Сократ, говоришь ладно, и я подтверждаю слова твои.
Сокр. Но если в этом мы согласились, то после сего рассмотрим вот что: как скоро имя будет приложено хорошо, – скажем ли, что оно должно иметь приличные буквы?
Крат. Да.
Сокр. Прилично же то, что подобно вещам?
Крат. Конечно.
Сокр. Стало быть, хорошо приложенное бывает приложено так, а что нехорошо приложилось, то, может быть, состоит большею частью из приличных и подобных букв, если это будет изображение, но имеет и нечто неприличное, отчего имя выйдет не хорошим и нехорошо составленным. Так ли скажем, или иначе?
Крат. Не надобно, думаю, спорить, Сократ, хотя и не нравится мне положение, что имя есть, а между тем оно приложено нехорошо.
Сокр. То ли не нравится тебе, что имя есть заявление вещи?
Крат. То самое.
Сокр. А не хорошо ли, по твоему мнению, говорится, что одни имена сложены из первоначальных, другие – первые?
Крат. Мне кажется.
Сокр. Но если заявлениями некоторых вещей должны сделаться первые, то имеешь ли ты какой иной, лучший способ сообщить им значение заявлений, чем представить их сколько можно более такими, каковы самые вещи, которые надобно выразить ими? Или больше нравится тебе способ, о котором говорит Ермоген и многие другие, что, то есть, имена суть условные знаки, что они служат знаками для условившихся, которые наперед знают вещи, и что в этом состоит правильность имени, – в условии; разницы же в том нет, так ли кто условливается, как ныне принято, или, напротив, нынешнее малое называет великим, а нынешнее великое – малым? Который способ нравится тебе?
Крат. Полное и совершенное различие, Сократ, – выражать подобием, что́ выражаешь, а не случайностью.
Сокр. Ты хорошо говоришь. Поэтому, если имя будет подобно вещи, то по природе необходимо, чтобы вещам подобны были стихии, из которых кто-либо захочет слагать первые имена. Я говорю так: составил ли бы когда кто-нибудь, как мы сейчас рассуждали, живописное изображение, похожее на какую-либо вещь, если бы материалов, из которых составляются живописные изображения, природа не представляла подобными вещам, служащим предметами подражания для живописи? Или это невозможно?
Крат. Невозможно.
Сокр. Не таким же ли образом и имена никогда и ничему не уподоблялись бы, если бы то, из чего они слагаются, не заключало в себе некоторого подобия вещам, относительно которых имена суть подражания? Не стихии ли это, из чего надобно слагать их?
Крат. Да.
Сокр. Итак, пристань же и ты к нашему слову, как недавно принял его Ермоген. Ну-ка, хорошо ли мы, кажется тебе, говорим, что ρ подходит к стремлению, движению и жесткости, или нехорошо?
Крат. Мне кажется, хорошо.
Сокр. А λ – к легкому, мягкому и к тому, о чем недавно говорили?
Крат. Да.
Сокр. Но знаешь ли, что в отношении к одному и тому же мы произносим σκληρότης (жесткость), а эретрийцы σκληρότηρ?
Крат. Конечно.
Сокр. Так обе эти буквы, ρ и σ, то же ли значат, и то же ли выражается у них, когда приведенное слово они оканчивают на ρ, что́ у нас, оканчивающих его на σ, или для одних из нас не выражается того, что́ для других?
Крат. Выражается для обоих.
Сокр. Потому ли, что буквы ρ и σ подобны, или потому, что нет?
Крат. Потому, что подобны.
Сокр. Во всем ли подобны они?
Крат. По крайней мере в том, что выражают стремление.
Сокр. А внесенная λ не выражает ли противного жесткости?
Крат. Может быть, она внесена неправильно, Сократ. Как недавно, разговаривая с Ермогеном, ты отнимал и прибавлял буквы, где следовало, и мне казалось это правильным, – так, может быть, и теперь вместо λ надобно говорить ρ.
Сокр. Ты хорошо говоришь. Что же? Говоря, как говорим теперь, мы не понимаем друг друга, когда кто произносит σκληρόν (жесткое), и ты не знаешь, что́ я теперь говорю?
Крат. Понимаю, – по крайней мере по обыкновению, любезнейший.
Сокр. Но, говоря об обыкновении, думаешь ли, что оно есть нечто отличное от условия? Иное ли что называешь ты обыкновением, чем я, – что, то есть, произнося это, я мыслю то, а ты знаешь, что я то́ мыслю? Не это ли говоришь ты?
Крат. Да.
Сокр. Поэтому, если ты знаешь, когда я произношу, то не заявление ли делается тебе от меня?
Крат. Да.
Сокр. Но заявление-то – посредством неподобного тому, что́, произнося, я думаю, – если только λ не подобна понимаемой тобою жесткости (σκληρότητι). Если же так, то что́ иное значит это, как не соглашение твое с самим собою, и правильность имени основывается у тебя на условии, поколику для выражения-то назначаются и подобные и неподобные буквы, по случайному обыкновению и условию. А как обыкновение есть всего менее условие, то не хорошо было бы сказать, что подобие есть заявление; скажем, – обыкновение; потому что оно заявляет, как видно, подобным и неподобным. Сошедшись же в этом, Кратил, – ибо твое молчание я буду принимать за согласие, – необходимо нам, для заявления своих мыслей словом, привнесть и условие, и обыкновение. Ведь если захочешь ты, любезнейший, обратиться к числу, то откуда думаешь взять имена и приложить, как подобные, к каждому из чисел, пока не дашь сколько-нибудь своего согласия, что и условие имеет силу относительно правильности имен? Так мне хотя и самому нравится, что имена, по возможности, подобны вещам, но чтобы это изыскивание подобия, как говорит Ермоген[64], не было в самом деле слишком привязчиво, необходимо сверх того, для правильности имен,