Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Правильно.

Сокр. Третье же то, что, никоторого не зная и не чувствуя, я не подумал бы, что кого не знаю, тот есть кто-то иной в отношении к тем, которых не знаю. Представляй, что ты по порядку снова слышал и все прочие прежде сказанные случаи, в которых я о тебе и Феодоре не буду иметь ложного мнения, обоих ли вас знаю или не знаю, или одного знаю, а другого не знаю. То же самое и о чувствах. Следуешь ли теперь?

Теэт. Следую.

Сокр. Итак, ложно мнить остается в том случае, когда, зная тебя и Феодора и на том воске имея как бы знаки ваших перстней, а между тем смотря на обоих вас издали и недостаточно, я стараюсь собственным зрением приписать каждому из вас принадлежащий ему знак, привязать и приладить к нему оставшийся во мне самом его след, чтобы вышло узнание; но, не достигая этого, и как бы при обуваньи перемешивая сапоги, воззрение на того или другого отношу к знаку чужому, либо – что́ бывает, когда смотришься в зеркало, – правую сторону вижу на левой и под влиянием такого впечатления ошибаюсь. Тогда-то случается ложно мнить или иметь иномнение.

Теэт. В самом деле, Сократ, свойство мнения чрезвычайно подходит к тому, что́ ты говоришь.

Сокр. Бывает еще и то, что, зная обоих вас, одного не только знаю, но и постигаю чувством, а другого нет, и знание другого у меня не согласно с чувством. Это говорил я тебе прежде; но тогда ты не понимал меня.

Теэт. Действительно, не понимал.

Сокр. Между тем то́-то и разумел я, когда сказал, что знающий одного и чувствующий, и имеющий знание, согласное с чувственным на него воззрением, никогда не подумает, что этот один есть кто-то иной, между теми другими, которых он знает и чувствует, и знание свое тоже подтверждает чувством. Не так ли было говорено?

Теэт. Да.

Сокр. И оставалось-то, кажется, то, что говорим теперь, – оставался случай, в котором мы полагаем проявление ложного мнения, когда, то есть, зная обоих вас и обоих видя или постигая иным чувством, я приписываю обоим знаки, не по одному и тому же чувственному воззрению на того и другого, но поступаю как плохой стрелок, пускающий стрелу не в ту цель и не попадающий, – что́ и названо ложью.

Теэт. Естественно.

Сокр. Итак, мышление всячески ошибается, когда одному знаку чувство присуще, а другому нет, и когда знак чувства отсутствующего приноровляется к присущему. Одним словом, чего кто не знает и никогда не чувствовал, в отношении к тому нельзя, как видно, ни лгать, ни иметь ложное мнение, если мы говорим что-нибудь здравое. Мнение, как ложное, так и истинное, вращается и быстро движется вокруг того, что мы знаем и чувствуем: если, то есть, сродные впечатления и типы сводит оно соответственно и прямо, то бывает истинным; а когда стороною и косо – ложным.

Теэт. Не хорошо ли это говорится, Сократ?

Сокр. А услышав еще нечто, ты скажешь то же еще скорее. Ведь мнить истину прекрасно, а лгать постыдно.

Теэт. Как не постыдно.

Сокр. Но отсюда происходит, говорят, вот что. Когда в чьей-нибудь душе воск глубок, обилен, легок и благоприлично выработан, так что идущее чрез чувства напечатлевается в сердце души, – как сказал Омир, намекая на подобие воска, – тогда знаки, отпечатавшись в нем чисто и будучи довольно углублены, сохраняются долгое время, и такие люди бывают, во‑первых, очень понятливы, потом памятливы, поколику знаков чувства не меняют, но мнят истину; ибо так как эти знаки ясны и положены на просторе, то скоро все порознь распределяются по своим печатям, носящим имена вещей. И вот кто называются мудрецами. Или тебе не кажется?

Теэт. Чрезвычайно.

Сокр. Затем, когда сердце космато, – что восхвалил во всех отношениях мудрый поэт^[81], – или когда оно грязно и наполнено нечистым воском, либо слишком мягко, или жестко, тогда, у кого оно мягко, тот хотя бывает и понятлив, но забывчив; а у кого жестко, тот напротив. Косматые же и каменные, носящие в себе множество земли или грязи, имеют отпечатки неявственные. Неявственны также они и у людей с сердцем жестким, потому что в них нет глубокости; неявственны они и у мягкосердых, так как в них знаки сливаются и оттого скоро становятся темными. А когда, сверх всего этого, знаки в них, от тесноты, совпадают между собою, что бывает в чьей-либо душонке маленькой, тогда оказываются еще менее явственными, чем те. Так вот все эти способны питать мнения ложные; потому что, видя, слыша или мысля что-нибудь, но не будучи в состоянии скоро распределять отдельные знаки по отдельным вещам, они бывают медленны, и, приписывая им чужое, часто и видят, и слышат, и мыслят ложно, а потому называются заблуждающимися относительно сущего и невеждами.

Теэт. Ты говоришь справедливее, чем сказал бы кто-нибудь, Сократ.

Сокр. Положим ли, стало быть, что у нас есть мнения ложные?

Теэт. Непременно.

Сокр. Тоже и истинные?

Теэт. И истинные.

Сокр. Так, думаем, достаточно допущено, что всего более имеем мы те и другие?

Теэт. Чрезвычайно достаточно.

Сокр. Досадное, Теэтет, и поистине неприятное должно быть существо человек болтливый.

Теэт. Что́ так? К чему это сказал ты?

Сокр. Сказал в досаде на свою тупость и подлинно болтливость: ибо какое иное имя дать тому, кто тянет свою речь туда и сюда^[82], по медленности не убеждаясь ни в чем и с трудом отрываясь от каждого положения?

Теэт. Так тебе-то что же досадовать?

Сокр. Не только досадую, но и боюсь, что не в состоянии буду отвечать, когда спросят меня: Сократ! ты нашел, что ложное мнение не бывает во взаимном отношении ни чувств, ни мыслей, а является в соприкосновении чувства с мыслью? Я подтвержу это, думаю, с видом самодовольства, как бы мы нашли что-то прекрасное.

Теэт. Мне по крайней мере кажется, Сократ, что доказанное теперь и не постыдно.

Сокр. Поэтому, скажут, ты говоришь, что человека, которого только мыслим, а не видим, мы никогда не сочтем за коня, которого также и не видим и не касаемся, а только мыслим, и ничего более относительно его не чувствуем? Да, говорю, – это будет, думаю, мой ответ.

Теэт. Да и правильно.

Сокр. Что же? скажут: число одиннадцать, которое