Философия как высшее удовольствие - Платон

Теэт. Правда.

Сокр. Поэтому не будем пока легкомысленно порицать человека, произнесшего рассматриваемое теперь определение знания, будто он ничего не сказал. Ведь может быть, говоря, он не это говорил, но, на вопрос о чем-либо отдельном, – что́ такое оно, – дал вопрошающему ответ посредством стихий.

Теэт. Как бы это, например, Сократ?

Сокр. Например, и Исиод говорит^[88] о колеснице, что она построена из ста деревянных частей. Этих частей я не мог бы перечислить, да, полагаю, и ты тоже; однако ж, кто спросил бы нас, что́ такое колесница, мы довольны были бы своим ответом, если бы могли указать на колеса, на оси, на кузов, на парапеты, на ярмо.

Теэт. Конечно.

Сокр. А тот-то, может быть, нашел бы нас смешными, что отвечаем посложно, как если бы отвечали на вопрос о твоем имени, хотя мы думаем и говорим, что́ говорим, правильно, и почитаем себя грамотными, умея грамотно произносить слово, служащее Теэтету именем. Между тем ни о чем нельзя говорить со знанием, пока не будет ограничен предмет посредством стихий, при истинном мнении, о чем уже сказано было и прежде.

Теэт. Да, сказано.

Сокр. Так-то и о колеснице мы имеем, конечно, правильное мнение; но кто может разложить ее сущность на те сто частей, тот, взяв это и к истинному мнению присоединив умственность, вместо искусственного мнителя, по определении целого стихиями, становится знатоком относительно сущности колесницы.

Теэт. И это, тебе кажется, хорошо, Сократ?

Сокр. Если кажется тебе, друг мой, и если умственность принимаешь ты, как путь стихии отдельного предмета; а о неумственности в слогах или еще в бо́льших сочетаниях скажи мне, чтобы нам рассмотреть это.

Теэт. Но я вполне принимаю.

Сокр. Почитаешь ли ты знатоком кого бы то ни было, когда ему кажется, что то же относится иногда к тому же, иногда к другому, – или когда тому же, по его мнению, принадлежит иногда одно, иногда другое?

Теэт. Нет, не почитаю, клянусь Зевсом.

Сокр. Так ты не помнишь, что, при начальном изучении грамоты, делали то же и ты и другие?

Теэт. Не на то ли указываешь ты, что стихией того же слога мы почитали иногда одну, иногда другую букву, и ту же стихию полагали относящеюся иногда к одному, иногда к другому слогу?

Сокр. На это самое.

Теэт. Клянусь Зевсом, не помню, да и не думаю, что такие знают.

Сокр. Так что же? когда в то время пишет кто-нибудь Θεαίτητος и, полагая, что надобно писать Θ и Ε, так и будет писать, а намереваясь написать Θεόδωρος, думает, что надобно писать Τ и Ε, да так и напишет, – скажем ли, что он знает первый слог ваших имен?

Теэт. Но мы сейчас согласились, что такой еще не знает.

Сокр. А препятствует ли ему что́ быть таким относительно и второго, и третьего, и четвертого слога?

Теэт. Ничто не препятствует.

Сокр. Не тогда ли будет писать он имя Θεαίτητος с правильным мнением, соответственно употреблению стихии, когда будет писать по порядку?

Теэт. Это-то явно.

Сокр. Значит, еще не имея познания, а имея, как говорим, правильное мнение?

Теэт. Да.

Сокр. С правильным мнением показывая тоже и умственность; потому что писал, держась пути стихии, а это признали мы умственностью?

Теэт. Правда.

Сокр. Стало быть, есть, друг мой, правильное мнение с умственностью, которого еще не следует называть знанием.

Теэт. Должно быть.

Сокр. Так мы были богаты, как видно, во сне, когда думали, что имеем самое верное понятие о знании. Или не будем еще обвинять себя. Может быть, иной не так определит его, но из трех видов возьмет остальной, из которых один какой-то, говорили, брал он в расчет, определяя знание, как правильное мнение с умом.

Теэт. Ты правильно вспомнил; в самом деле остается еще одно. Первое было как бы изображением мысли в голосе; второе, высказанное сейчас, – путем стихии к целому; а под третьим что разумеешь ты?

Сокр. Что будут разуметь и многие: то есть показание какого-нибудь признака, которым отличается от всего то, о чем спрашивается.

Теэт. Каким и от чего взятым объяснишь ты мне это примером?

Сокр. Для примера, если хочешь, я нахожу достаточным указать тебе на солнце, именно с той стороны, что оно есть самое светозарное из небесных тел, движущихся вокруг земли.

Теэт. Конечно.

Сокр. Возьми-ка^[89], для чего это сказано. Бывает, как мы сейчас говорили, что, как скоро берешь ты разницу отдельного предмета, которою отличается он от других предметов, ты возьмешься, как некоторые говорят, за ум (λόγον); а пока касаешься чего-нибудь общего, – у тебя будет ум относительно того, что представляется тебе в общности.

Теэт. Понимаю; и, мне кажется, ты хорошо называешь это умом.

Сокр. Итак, кто к правильному мнению о какой-нибудь вещи присоединяет разницу ее от прочих вещей, тот будет знатоком ее, тогда как прежде был ее мнителем.

Теэт. Говорим-то, конечно, так.

Сокр. Но теперь, Теэтет, приблизившись к этому положению, я точно будто стал подле перспективной картины, – ровно ничего не замечаю: а пока оно находилось вдали, по-видимому, говорило мне что-то.

Теэт. Это что еще?

Сокр. Я скажу, если буду в состоянии. Имея о тебе правильное мнение, да если присоединю твой ум, – я действительно знаю тебя; а когда нет, – вожусь одним мнением.

Теэт. Да.

Сокр. Но ум-то был истолкованием твоего отличия.

Теэт. Так.

Сокр. Посему, водясь только мнением, не правда ли, я не касался своею мыслью ни одного из признаков, которыми ты отличаешься от других?

Теэт. По-видимому, нет.

Сокр. Стало быть, я мыслил что-то общее, что́ принадлежит не больше тебе, как и другим.

Теэт. Необходимо.

Сокр. Объясни же, ради Зевса: как это в таком случае я мнил больше тебя, чем другого кого-нибудь? Положим, в самом деле, я размышлял бы: это Теэтет; он человек, у него есть нос, глаза, рот, – и таким образом пересчитал бы поодиночке все твои члены. Такое размышление заставило ли бы меня представлять больше Теэтета, чем Феодора, или, по пословице, последнего из мизийцев?^[90]

Теэт. Как можно!

Сокр. А если я буду мыслить о человеке, что у него не просто есть нос и глаза, но что нос его туп, а глаза выкатившиеся, то мое мнение будет ли больше о тебе, чем обо мне или о других