Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

По-видимому, только эстетически ориентированные концепции (с идеей образа), претворенные в образцовые тексты, в средневековой научной среде могли одновременно стать и теорией познания – поскольку образцом всегда оставался законченный и цельный «текст», а не результаты научной рефлексии, изложенные в научных трактатах или в виде грамматик, словарей, энциклопедий. Канон, а не парадигма. Первые энциклопедии в нашей научной традиции, появившиеся с конца XVI в., – это именно Азбуковники, т.е. словари непонятных слов различного происхождения и скрытых за ними символических образов.

Поскольку познание ограничивалось вглублением в известное и уточнением его смысла, то и ведущим семантическим средством раскрытия символа оставались парафраз и метонимия; посредством известного слова, взятого в качестве ключевого, они способствовали подведению все большего числа «вещей» под одно и то же «понятие». В отношении к самому слову проявляется средневековый реализм, но слово признается величиной более реальной, чем сама реальность, поскольку и сама по себе «вещь» при отсутствии именования не выражает своей сущности: только в слове существо и естество сходятся в точке синтеза.

206

Необходимо напомнить, что включение Ареопагитик в традицию русской культуры – это длительный и тяжкий процесс, и он не был возвращением к Платону. Это неоплатонизм, т.е. синтез, включивший в себя и «аристотелевскую компоненту»:

а именно это и было идеологически важным в момент христианизации Руси и в связи с развитием новой, собственно русской духовности. Основная установка, структурирующая мыслимое и реальное пространство, – это установка на троичность, а не на двоичность.

Уже Платон утверждал, что

Платон исходит из слова, обращенно и к вещи, и к идее о ней, поэтому для него слово еще не есть знак, соединяющий идею о вещи и саму вещь. Можно сказать, что компоненты семантического треугольника и элементы концептуального квадрата у него представлены в синкретизме мифа, это тождество мысли, речи и вещи. Логос для Платона – всегда речь, высказывание, предложение, логос равен суждению, так что логическое и грамматическое как моменты оказываются слитыми, хотя и передаются (в различных контекстах) разными терминами: λογος, ονομα и ρημα [Перельмутер 1980, с. 153]. Считается, что именно Платон открыл внутреннюю форму слова, т.е. «закодированные в содержательной структуре лексических единиц признаки, служащие основанием номинации» [Варина 1976, с. 234]. Однако с этим трудно согласиться. Внутренняя форма слова не есть только понятие, да и идея – совокупность самых разных представлений о вещи, не только понятие, это прежде всего – образ.

Диалектические триады Прокла одновременно онтологичны и логичны (мыслимы), и выше них только все три момента триады: начало – середина – конец, или первое – среднее – последнее, т.е.

– замечает по этому поводу А.Ф. Лосев;

Если Прокл внимателен к вещи, то Плотин обращен к идее-эйдосу. В «понятийно-диффузном стиле Плотина» излагается законченное учение о «семенных логосах» как сущностном смысле вещи, равнозначном нашему концепту, что предполагает уже

способных явленным образом представить эти логосы. Плотин не только истолковывает символы, он способен создавать новые символы, обожествляя самый эйдос [там же, с. 565].

Принципы, суммарно изложенные здесь, оказываются источником важных идей в последующем осмыслении проблемы, предложенной исихастами.

207

Сущность исихазма как влиятельного мистического учения Средневековья заключается в развитии богословия к абсолютизации Духа Святого. Это вполне логичное движение мысли от Бога Отца («вещи») через Бога Сына («слова») к «идее», третьей ипостаси Троицы, которая чествуется в День Святого Духа. (Историю развития исихастских учений в России см.: [Успенский 1892; Радченко 1898; Ангелов 1981; 1993; Прохоров 1968; 1987; Станчев 1978] и др.)

С точки зрения семантического треугольника, это есть результат последовательного перенесения внимания со слова на «идею». Идея становится маркированным членом семантического треугольника, который основан и стоит на слове-знаке, предполагая при этом и функциональную важность «вещи». «Монизм» исихастов относителен, он определяется по маркированному элементу триады, т.е. согласно своей цели. Одновременно исихазм и дуалистичен. Личное спасение души предполагает (в теории познания) πραξις – действенное делание, и θεωρια – умственное делание, т.е. идет от Логоса:

Наивысшее психологическое состояние души достигается в мистическом экстазе, когда слово – исчезает. Расхождение точек зрения возможно: сторонники Варлаама Калабрийского, «варлаамиты», полагали, что понятия (идеи) и есть имена, тогда как в действительности существуют лишь отдельные предметы, – рационалистическое возвращение к номинализму Аристотеля. Сторонники Григория Паламы (ум. 1359), «паламиты», напротив, исходили из того, что только слово действительно, тогда как реальность есть идея: типичный средневековый реализм (эссенциализм), отрицающий за «вещью» действительно реальное существование. Паламиты различали сущность (ουσια) и энергию (ενεργεια, δυναμις) (энергия – эманация божественной сущности: в наших терминах это концепт и энтелехия); варлаамиты признавали их тождественными в соответствии с представлением Ареопагитик о сущности как солнечном диске, рождающем энергию, которая и явлена лучами солнца. Такова эта теория познания, целиком интуитивистская; иррациональное вглубление в божественный смысл: знание идет от божественной энергии, а божественная сверхсущность познаваема лишь апофатически, методом отклонения несущественных признаков. При этом, согласно Ареопагиту, всепричине и сверхсущности всего подобает безымянность и в то же время именование всему тому, что существует, чтобы безымянному

208

Общее значение Ареопагитик для развития восточнославянской культуры следует указать здесь же.

Во-первых, на основе подобных текстов богословы строили «свой мистический индивидуализм», а именно, возникает и развивается идея личности как непосредственно связанной с Богом индивидуальности. На примере психологических размышлений Нила Сорского мы рассмотрим это в дальнейшем.

Во-вторых, психологические установки Ареопагитик использовались на Руси против наступления «иезуитски-католической схоластики» и связанного с нею схоластического знания. Русской культуре, основанной не на идее, а на слове, неизвестна схоластика, потому что ей она предпочла догматизм.