Коронация - Левиафан Кейн

— Я проверял не вас. Я проверял план.

— В Москве это одно и то же, — сказал он. — Москва — не бумага.

Он поднялся, и на этом мы кончили, и разошлись почти дружелюбно, и я до сих пор считаю, что в этом разговоре не проиграл ничего, кроме одного: дядя перестал полагать, будто имеет дело с мальчиком, которого можно провести по красной дорожке.

Отныне он готовился всерьёз.

В Петербург я вернулся двадцать второго, к вечеру, с описью в двух копиях, с промоиной, двумя ямами и одним колодцем, занесёнными с часом и числом, и с сапогами, которые камердинер унёс, посмотрев на них так, будто я в них тонул.

Всю дорогу от вокзала до дворца я считал, что нынче купил и чем заплатил. Сделка выходила неравная и всё-таки правильная, потому что доверие наживается заново, а полмиллиона человек, которые выйдут к полю с той стороны, где нет ни одних ворот, заново не наживаются.

На столе, поверх всего, лежал пакет из министерства иностранных дел, и лежал он сверху не оттого, что кто-то так распорядился, а оттого, что пришёл последним.

Я вскрыл его стоя, не снимая сюртука, — так вскрывают то, что не собираются читать долго.

Японцы предъявили Китаю условия мира.

Условия шли на четырёх страницах, и первые полторы я прочёл спокойно: острова, контрибуция, торговые статьи, открытие портов для торговли. Всё это лежало за девять тысяч вёрст, всё это касалось китайцев и японцев, и ни единого слова, которое имело бы касательство к промоине на Ходынском поле, в этих полутора страницах не было.

Потом, на второй странице, среди прочего, стояло название полуострова.

В здешней своей жизни я не слыхал его ни разу.

В той — слыхал.

Я стоял и держал донесение, и в комнате было натоплено, и мокрые сапоги мои уже унесли, а пальцы у меня сделались такие же холодные, как давеча на поле.

Порт, не замерзающий круглый год.

Князь Лобанов-Ростовский был министром иностранных дел чуть больше месяца.

Он приехал двадцать восьмого марта, вечером, без доклада, и привёз с собою карту — не ту большую, что висела в кабинете, а свою, походную, наклеенную на холст и складывающуюся вчетверо. Ему было семьдесят. Он раскладывал её на моём столе долго и обстоятельно, разглаживая ладонью сгибы, и до тех пор, пока не разложил, не проронил ни звука.

— Извольте смотреть, ваше величество. Вот полуостров.

Я смотрел.

Полуостров висел под Маньчжурией сапожком, и на самом его носке стояли два кружка с подписями, которых я не мог прочесть без лупы.

— Что тут?

— Крепость и гавань. Гавань не замерзает.

Он н знал, что мне не нужно объяснять, чего стоит незамерзающая гавань империи, у которой все её выходы к тёплой воде заперты чужими проливами.

Мне не надо было объяснять и другого, чего он не знал вовсе.

Я знал, чем это кончится.

Не в подробностя. Было слово, и было при нём то самое чувство, с каким в феврале встало слово «Ходынка»: не картина и не дата, а холодная уверенность, что вот эта земля на карте стоила очень дорого и что платили за неё долго. И было ещё одно, совсем короткое: кончится это много позже и много хуже, чем можно вообразить в кабинете двадцать восьмого марта, при двух свечах и разложенной походной карте.

И решительно ничего из этого нельзя было сказать вслух.

— Чего мы хотим, Алексей Борисович?

Он ответил не сразу, и ответ его мне понравился.

— Мы хотим двух вещей, ваше величество, и они друг другу мешают. Первая: чтобы Япония не стала на материке твёрдой ногой. Вторая: чтобы Китай, спасённый нами, был нам за это должен. Первое требует твёрдости. Второе требует, чтобы твёрдость выглядела бескорыстной.

— А что мы получим?

— Благодарность.

— В чём она считается?

Вот тут он посмотрел на меня внимательно и, кажется, впервые за месяц и три дня — с интересом.

— В концессиях, ваше величество. В праве вести дорогу через Маньчжурию по прямой, а не кругом. Сергей Юльевич считает, что это стоит всего предприятия, и я склонен полагать, что он прав.

— А чего это будет стоить?

— Сколько-нибудь стоить это будет только в том случае, если японцы не уступят. Тогда придётся показывать силу, а сила у нас там небольшая.

— Я не о том. Чего это будет стоить, если они уступят?

Лобанов помолчал.

— Ничего, ваше величество. Если уступят — ничего.

Я подошёл к окну и постоял там, глядя, как внизу по набережной идёт человек с фонарём и как фонарь качается.

За четыре месяца я усвоил простую вещь: если на вопрос «чего это будет стоить» отвечают «ничего», счёт ведут не те и не в тех единицах.

Заплатят позже, не деньгами и не те, кто подписывает сегодня.

— Алексей Борисович, что станет делать страна, у которой отняли завоёванное не победой, а тем, что пришли втроём и встали над ней?

Старик поправил очки.

— Я, ваше величество, стану готовиться.

— К чему?

— К тому, чтобы в следующий раз их было не трое. Или чтобы меня было довольно на троих.

* * *

Особое совещание собралось тридцатого марта.

Собрались в час пополудни, и я сел не в кресло с гербом, а с торца, на обыкновенный стул, и распорядился, чтобы говорили по порядку и чтобы записывали.

Витте говорил первым и говорил сильно.

Он ходил вокруг стола, как ходил у меня в кабинете, и то, что он излагал, было не мнением, а построением, в котором каждое звено держало соседнее. Япония, укрепившись на материке, запирает нам выход к тёплой воде на сто лет вперёд. Дорога, которую мы ведём через всю Сибирь, теряет половину смысла, если её конец упирается в чужой берег. Ныне же случай единственный: Китай разбит, слаб и напуган, Европа встревожена и готова действовать, и никогда более не будет так, чтобы наша выгода совпадала с чужим беспокойством настолько полно.

— Мы не воюем, ваше величество, — сказал он. — Мы предъявляем требование втроём. Втроём против одной державы, которая только что вышла из войны и вышла из неё истощённой. Она уступит.

— Отчего вы уверены?

— Оттого что ей нечем не уступить. У