Право сильного - Юлия Арниева

Чашка едва не выскользнула у меня из пальцев. Я успела поставить ее на блюдце, хотя фарфор все-таки звякнул, и этот тихий звук показался мне на редкость громким. Джейн перестала жевать. Краем глаза я видела, как она медленно опускает вилку, и мысленно взмолилась, чтобы она не вздумала сейчас произнести хоть слово.

Человек, которого Дик искал по всем почтовым станциям, сидел напротив меня за трактирным столом и вежливо ожидал ответа.

— Графиня Хавершем, — представилась я, удивившись тому, насколько обыкновенно прозвучал мой голос.

Он замер как раз на ту долю мгновения, которая требовалась для правдоподобного удивления.

— Графиня Хавершем? Какое неожиданное знакомство!

Дэвид поднялся и поклонился безупречно, как человек, которому с детства объяснили, сколько почтительности следует выказывать даме при каждом титуле.

— Простите, я ведь не представился должным образом. Мой отец — Уолтер Хавершем. Стало быть, мы с вами родственники.

— Действительно неожиданное, — протянула я.

Он снова сел, и теперь я отчетливо видела, как внимательно он меня рассматривает. Взгляд оставался приветливым, даже заинтересованным, но прежней рассеянной любезности в нем уже не было.

— Я столько о вас слышал.

— От вашего отца? — Я заставила себя улыбнуться. — Тогда, боюсь, немного хорошего.

Он рассмеялся легко и естественно.

— Отец бывает вспыльчив, но быстро отходит. А я, признаться, давно хотел с вами познакомиться. Говорят, вы перестроили Хавершем-холл, прокладываете канал и снабжаете провиантом половину королевского флота.

— Люди любят преувеличивать.

— Особенно когда им есть о чем поговорить. — Он принял от хозяйки кружку эля. — Вы направляетесь в Лондон?

— По делам.

— В трауре?

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Дела не носят траура, мистер Хавершем.

— Эрскин, прошу вас. Мне так привычнее. — Он отпил эля. — И вы правы. Я и сам постоянно разъезжаю по делам. Утомительное занятие, но что поделать.

— Вы занимаетесь торговлей?

— Понемногу. Шерсть, вино. Ничего настолько значительного, чтобы заинтересовать графиню Хавершем.

Он снова улыбнулся, и я ответила тем же, хотя внутри все сжималось от дурного предчувствия. Вряд ли этот человек рассчитывал, что я поверю в случайность нашей встречи, и все же он продолжал вести себя как обыкновенный любезный попутчик, а мне оставалось поддерживать разговор, потому что любое резкое движение могло оказаться ошибкой.

Мы говорили о дорогах, которые после майских дождей разбило так, что под Ньюмаркетом кареты шли шагом, о ценах на овес, о Лондоне, куда после мира съезжались люди, годами не покидавшие своих поместий. Дэвид оказался приятным собеседником: умел слушать, вовремя шутил и ни разу не задал вопроса, который показался бы подозрительным человеку, не знающему, кто сидит напротив. Именно это пугало меня сильнее всего. Я не понимала, зачем он здесь. Хотел посмотреть на меня, сосчитать моих людей и убедиться, что рядом нет Дика? Или просто получал удовольствие от мысли, что сидит за одним столом с женщиной, которая при других обстоятельствах ни за что не согласилась бы его разделить?

Когда во дворе наконец крикнули, что карета графини Хавершем готова, я едва удержалась от облегченного вздоха. Дэвид поднялся первым.

— Счастливого пути, кузина. Надеюсь, вы не будете возражать против такого обращения?

— Если вам угодно.

— И надеюсь, мы еще встретимся.

Он смотрел мне прямо в глаза. Улыбка оставалась прежней, но теперь я почти не сомневалась, что последняя фраза была произнесена намеренно.

— Не сомневаюсь, мистер Эрскин.

Я взяла перчатки и направилась к двери, заставляя себя не торопиться. Джейн шла следом так близко, что дважды наступила мне на подол.

На улице сгущались сумерки. У конюшни кто-то бранился из-за плохо затянутой подпруги, Бен поправлял стремя у своего гнедого, а Норт уже ожидал нас возле открытой дверцы кареты. Я подошла к нему, задержалась, будто собиралась подобрать юбку перед посадкой, и негромко произнесла:

— Светловолосый джентльмен в темном сюртуке. Он сидел с нами за столом. Это Дэвид Эрскин.

Норт не повернул головы, но пальцы, которыми он придерживал дверцу, крепче сжали ее край.

— Понял, миледи.

Он помог мне подняться, подождал, пока устроится Джейн, и закрыл дверцу, а я, откинувшись на сиденье, заставила себя не оглядываться на гостиницу. Лишь когда карета выехала со двора и последние дома Эппинга начали исчезать в сумерках, я отодвинула шторку. Дэвида нигде не было видно. Впрочем, я и сама не знала, чего ожидала: что он выйдет следом, сядет в собственную карету или останется в гостинице, вполне довольный состоявшимся знакомством.

— Миледи, — шепотом позвала Джейн, когда мы миновали околицу. — Это ведь был он? Тот самый?

— Тот самый.

— Господи помилуй… А он сидел с нами, разговаривал, ел, смеялся!

— Пил эль, — поправила я. — Ела только ты.

Джейн попыталась улыбнуться, но тут же прижала ладонь ко рту.

— Но зачем он подошел к нам?

— Не знаю, Джейн, — ответила я и, приподняв край сиденья, открыла дорожный ящик, в котором лежали два пистолета. Маленький, с серебряной насечкой на рукояти, подарок Форда, и большой армейский, который дал Дик.

Оба пистолета были заряжены. Я осмотрела кремни, проверила затравочный порох на полках и поставила курки на предохранительный взвод. Из-за дорожной тряски делать это оказалось неудобно, к тому же пальцы слушались хуже обычного, и к тому времени, когда я закончила, Джейн уже перестала смотреть в окно и с явным ужасом следила за моими приготовлениями.

— Возьми этот, — сказала я, протягивая ей большой пистолет.

— Миледи, я ведь не умею стрелять!

— Надеюсь, тебе и не придется. Пока просто спрячь его под юбку.

Джейн осторожно взяла оружие обеими руками, но, попытавшись устроить его среди складок платья, едва не уронила. Пришлось ей помочь придержать ткань и найти положение, в котором пистолет не бросался бы в глаза.

— Держи крепко, — предупредила я. — И постарайся не выронить, если карету снова тряхнет.

Она кивнула, все еще не сводя глаз с оружия. Маленький пистолет я оставила себе и, прикрыв его краем шали, положила руку на колени.

Лес подступал к дороге постепенно. За последними домами еще тянулись огороженные поля, среди которых попадались грабы с обрубленными верхушками, но вскоре изгороди исчезли, деревья придвинулись к самой обочине, и дорога пошла под густыми кронами. Солнце уже опускалось, и сквозь молодую листву пробивались лишь отдельные косые