Перелом - Арсений Громов
И раны были другие.
Корнев впервые в таком количестве увидел то, что несёт большая танковая война: обожжённых. Танкистов, выбравшихся из горящих машин, — обугленных, с сошедшей лоскутами кожей, с обгоревшими лицами и руками, в шоке, в той страшной боли, которая хуже всякой раны. Контуженных взрывной волной от тяжёлых снарядов — глухих, с кровью из ушей, с разорванными лёгкими, не понимающих, где они. Иссечённых осколками так густо, что не сосчитать входных. Раздавленных, вытащенных из-под гусениц. Война механизмов рвала человеческую плоть с механической, нечеловеческой щедростью.
Корнев вошёл в этот ад так, как только и умел: холодно, быстро, по системе. И система — его система, выстраданная и принесённая из будущего, — выдержала. Сортировка отделяла тех, кого можно спасти, от тех, кому уже нельзя, и от тех, кто дотерпит. Передовые пункты грели, останавливали кровь, выводили из шока и держали живыми до эвакуации. Запасённая кровь шла в вены, восполняя потерю, вытаскивая из шока тех, кто год назад умер бы на столе. Эвакуация по назначению разводила потоки — этих в тыл, этих оперировать здесь, этих — после. Машина, которую Корнев строил полтора года и которую успел отладить за затишье, работала на пределе — но работала. И смертность, та страшная смертность большого боя, держалась вдвое ниже, чем была бы без неё.
Но и при этом — умирали. Много. Слишком много, чтобы Корнев мог это нести спокойно, и ровно столько, сколько он обязан был нести, не сломавшись, потому что за столом ломаться нельзя.
— Грей и не пои! — хрипел он, переходя от стола к столу, оперируя, командуя, успевая всюду. — Обожжённого не трогай лишний раз, накрой, обезболь, плазму ему, плазму! Этого — на бок, захлебнётся! Жгут давно? Время на лоб писал кто⁈ Нина — сортировку держи, не пускай ко мне лёгких, мне тяжёлых давай! Тимофей — кровь неси, вторую систему, живо!
Они работали сутками. Спали стоя, по двадцать минут, привалившись к стенке блиндажа, и снова к столу. Время потеряло счёт — был только нескончаемый поток, кровь по локоть, лица, лица, раны, раны. Корнев держался на том, на чём держался всегда: на упрямстве, на привычке тела к перегрузке, выработанной за двенадцать лет реанимации в той жизни и за полтора года войны в этой. Он отдавал свою долю сна и еды другим, растирал засыпающих на ходу сестёр, заставлял молодых двигаться, не давал никому осесть — потому что знал: осядешь в таком потоке — пропал, и сам, и те, кого не спас, пока сидел.
* * *
На третьи сутки к нему на стол попал танкист — и Корнев запомнил его, потому что вытащить такого было всё равно что выиграть спор у смерти.
Его принесли обугленного — лейтенанта-танкиста, командира машины, выбравшегося из горящего «тридцатьчетвёрка» последним, выталкивая раньше себя экипаж. Ожоги покрывали лицо, шею, руки — обширные, глубокие; обгорело комбинезонное сукно, вплавилось в кожу. И сверх ожогов — осколок в боку, пробивший, когда он уже выбирался. Шок, обезвоживание, боль, какую человеку и вынести нельзя. Молоденький фельдшер на сортировке, глянув, дрогнул — почти отложил в безнадёжные.
— Стой, — сказал Корнев, перехватив. — Дышит ровно, в сознании, осколок в боку — не в живот, по касательной. Ожоги обширные, но он молодой, сердце тянет. Это не безнадёжный. Это тяжёлый. Ко мне.
И полтора часа на пределе он вытаскивал этого тяжёлого: плазма и кровь — против шока и обезвоживания; осколок — вон, рану — чисто; ожоги — не сдирать прилипшее, не мучить, закрыть, обезболить, не дать загноиться. В той жизни он лечил бы такого месяцами, в ожоговом, с пересадками, с современными повязками; здесь он мог только одно — вытащить из острого, не дать умереть от шока и заражения сейчас, в первые часы, а дальше — как Бог даст и как выдержит молодое тело. Но это «вытащить из острого» Корнев умел как никто.
Танкист выжил. К исходу третьих суток пришёл в себя — обмотанный, обожжённый, но живой, дышащий, с осмысленным взглядом сквозь щёлки заплывших век.
— Экипаж… — прохрипел он первым делом, едва заговорив. — Мои… вытащил кого?
— Тебя вытащили, лейтенант, — сказал Корнев. — Про экипаж не знаю. Доложу, как узнаю. Ты лежи.
— Я их вытолкал… — шептал танкист, и слёзы текли по обожжённым щекам, и Корнев знал, как это больно — слёзы по ожогам, — но не мешал, потому что эти слёзы были не от боли телесной. — Я последним лез… Заряжающий горел уже… я его за шкирку… Доктор, узнай. Прошу. Захаров я, лейтенант Захаров, а они — мой экипаж, я командир, я обязан знать…
— Узнаю, Захаров, — сказал Корнев, и узнал, и через сутки доложил: из четверых экипажа выжили трое — те, кого командир вытолкал раньше себя; погиб один, стрелок-радист, не успел. И лейтенант Захаров, обожжённый, забинтованный, услышав, что троих своих спас, закрыл глаза и сказал тихо: «Тогда ладно. Тогда не зря горел». И Корнев, отходя от него, подумал коротко, привычно: вот за что воюют такие. Не за высоту, не за орден. За то, чтоб троих из четырёх вытащить. Как я. У нас, выходит, с тобой, лейтенант, одна война — вытаскивать своих. Только ты из огня, а я из шока.
Лейтенанта Захарова он потом отправит в тыловой госпиталь — выхаживать ожоги долго, не на передовой. Но запомнит. И ещё свидится с ним — через многие месяцы и многие вёрсты, уже за Днепром, и узнает обожжённого танкиста, вернувшегося в строй, по шрамам на лице. Но это будет потом.
А пока шли третьи сутки Курской битвы, и поток не иссякал.
* * *
Тимоша на этих сутках стал санитаром.
Не по званию — по существу. Тот лопоухий деревенский парнишка, что в эшелоне смертельно стеснялся своей зелёности, за трое суток непрерывного ада оброс той коркой, которой обрастает на войне всякий, кто не сломался, — и одновременно не очерствел, остался собой. Он таскал раненых без счёта, на своих руках-лопатах, не кланяясь близким разрывам — Корнев нет-нет да и одёргивал: «Тимофей, не геройствуй! Пригнись! Мёртвый ты мне не нужен!» — но Тимоша только мотал белобрысой головой: некогда, мол,