Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Тут Ульяна не выдержала.

— Сыр⁈ — вырвалось у нее с таким ужасом, будто я предложила вылить в горшки золотые червонцы. — Мария Петровна, с ума сошли? Сыр… он плавиться будет! Расплывется, пропадет добро! Да и дорого это, не по-крестьянски!

— Именно поэтому и понравится, — твердо сказала я, уже натирая кусок твердого сыра, который чудом сохранился в погребе. — Не по-крестьянски. Значит, по-барски. А кто из проезжих не хочет почувствовать себя барином хоть за обедом?

— Да откуда вы такое знаете-то? — в ее голосе прозвучало уже не раздражение, а недоумение. — Никогда вас на кухне, прости господи, не видать было. Разве что щи помешать. А тут соусы, сыры…

Сердце екнуло. Опасность. Вопрос прямой, в лоб. Память Марии метнулась в поисках ответа, но Евгения уже выстроила защиту.

— С Михаилом в город ездили, помните? — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — В трактире одном подавали. Я тогда с кухаркой их разговорилась, она и рассказала, по секрету. Говорила, господа обожают. А я запомнила.

Ложь легла гладко. Ульяна промычала что-то невнятное, но в ее глазах загорелся тот самый профессиональный азарт. Вызов принят.

— Ну, раз запомнили… — она сдалась, махнув рукой. — Давайте, показывайте дальше. Только чтоб зря продукт не переводить. Одним горшочком ограничимся, для пробы.

— Давайте, — согласилась я, скрывая улыбку.

Мы работали вместе: сначала настороженно, потом все слаженней. Я показывала, она повторяла, ворча, но делая все тщательно. Когда горшочек отправился в печь, на раскаленные угли, Ульяна не отходила от заслонки, будто ждала, что блюдо взорвется.

А тем временем двор оживал.

Черкасов, уже одетый в свой безупречный сюртук, спустился в трапезную, выпил чаю — сухо, сосредоточенно, глядя в одну точку. Поставил стакан, поднял глаза.

— Можно Орлика на сегодня? В Крутогорск нужно, по делам. Отдельно оплачу, разумеется.

— Можно, — кивнула я. — Федька уже почистил, седлать будет.

Он кивнул, уже поднимаясь, и тут замер. Повел носом, едва заметно, будто невзначай.

— А пахнет у вас… грибами? — спросил осторожно. — Или это сыр?

Я улыбнулась.

— Грибы по-особенному. В горшочке, под сырной корочкой. Жюльеном называется.

Он приподнял бровь.

— Затейливо. Не слыхал о таком блюде.

— Заморское кушанье, — ответила я просто. — К вашему возвращению порцию оставлю.

Он посмотрел на меня быстро, цепко, и в темных его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Но губы даже не дрогнули.

— Буду должен, — сказал коротко.

Положил на стол монету: не медяк, серебряный двугривенный. Щедро. И вышел, оставив после себя легкий запах мыла, утренней свежести и… да, тайны. От нее никуда не деться.

— Седлай, Федька! — крикнула я в раскрытую дверь. — Орлика гостю!

И вернулась к печи, к грибам, к сыру.

За окном уже вовсю золотилось солнце, Федька гремел ведрами у конюшни, Алеша с корзинкой наперевес шмыгнул в сторону леса.

Иван, как велено было, взялся за дело сразу после завтрака. Обошел двор, прикинул, где что просело, где доска отошла. А к вечеру собирался на реку пойти: «Рыба нынче, говорят, пошла. Вернусь затемно, ежели улов будет».

День набирал обороты. А в кухне случилось чудо.

Когда я вынула горшочек из печи и поставила его на стол, Ульяна ахнула. Сверху была румяная, пузырящаяся сырная корочка, из-под которой валил густой, сливочно-грибной пар.

— Господи помилуй… — прошептала она. — И впрямь красиво.

Я аккуратно ложкой пробила корочку. Под ней был густой, ароматный соус с кусочками грибов.

— Попробуйте, Ульяна Потаповна.

Она взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту. Подула. Откусила. И замерла. Глаза ее, обычно строгие, стали круглыми.

— Мать честная… — выдохнула она. — Такое… И грибы чувствуются, и соус этот… сливочный… и сыр сверху хрустит… Барское кушанье, ей-богу.

— Вот и отлично, — улыбнулась я, чувствуя прилив гордости. — Значит, будем делать. Сколько горшочков свободных?

К полудню на тракте закипело движение. Сперва заехал мелкий купец, торгующий льном: краснолицый, шумный, с двумя подручными. Потом пара извозчиков, везущих какой-то груз в город. Потом чиновник низшего ранга, спешивший по казенной надобности.

Щи и лепешки уходили на ура. Но когда я, уже с хозяйственной уверенностью, предложила «особое блюдо, порционное, как у графов в имении», народ заинтересовался.

Купец, потрепанный дорогой, сначала фыркнул:

— Что за диковинка? Горшочек махонький…

Но когда перед ним поставили личный, дымящийся горшочек с румяной крышкой из сыра, он смолк. Понюхал. Попробовал. И глаза его заблестели.

— А это да… — сказал он, уже через минуту вылизывая ложку. — Это сильно. Пахнет так, что дух захватывает. И своя порция, чисто, опрятно… Не ожидал в таком захолустье.

Он съел все до крошки, попросил хлеба доесть соус, и, уезжая, громко сказал подручному:

— Запоминай, Степка! «Старый Ям»! Здесь кормят по-барски, ей-богу!

Это было лучше любой рекламы.

К вечеру мы продали одиннадцать порций. Двенадцатую я отставила, прикрытую чистым полотенцем. Черкасову. Обещала ведь.

Алеша, сияя, вернулся из леса с полной корзиной грибов.

— Завтра еще наберу, мама! Там целая поляна!

Я притянула его за плечи, чмокнула в макушку. Волосы пахли хвоей, потом и счастьем.

— Умница ты моя, полководец. Без тебя бы не справились. Садись-ка, остыло уже, поди?

Он только кивнул и в момент умял свежую лепешку с молоком, сияя поверх кружки так, будто не грибы собирал, а клад откопал.

А Танюшка с утра пристала к Груне: «Я помогать буду». И весь день крутилась у корыта: стирка нынче выдалась большая. Груня полоскала, отжимала, а Танюшка подавала ей мокрое белье и стояла рядом, пока Груня развешивала на веревку. Прищепки держала наготове, в подоле фартучка.

А под вечер, когда Груня устало опустилась на лавку, Танюшка сама принесла ей крынку с молоком: обеими руками, боясь расплескать.

— Тетя Груня, пейте, — сказала строго. — Вы устали.

Груня всплеснула руками, расцеловала ее в обе щеки. Я смотрела и думала: вот они, мои настоящие активы. Не грибы, не выручка. Они.

Ульяна Потаповна к концу дня уже не ворчала. Она молча мыла горшочки, но в уголках ее губ дрожала едва заметная улыбка. Когда последний гость уехал, она сказала, глядя в печь:

— Ну что ж… народ ест. Завтра еще наготовить, что ли?

— Обязательно, — кивнула я, чувствуя усталость, но и странную, теплую радость. — Только сыра нужно будет прикупить. И яиц.

— Прикупим, — коротко бросила