Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

— Это хорошо. — Мать убрала со стола. — С таким мужиком надо бойкой быть, а то он её со своими бумажками в гроб вгонит.

Я ел и молчал.

Ночью, когда шёл в сени, посмотрел в окно.

Свет у них горел. В окне висела клавдиина зелёная занавеска, тяжёлая, конторская, и сквозь неё ничего не было видно, и из-за этого дом выглядел особенно жилым.

Яма как была, так и стояла — метр восемьдесят, недокопанная, с валом земли по краю.

Про неё за весь день не спросил никто.

Двадцать седьмого пошёл дождь, первый за девятнадцать дней, и пошёл он в четыре утра и не собирался кончаться.

Я проснулся от его звука по крыше и минуты три лежал и слушал.

Это, между прочим, отдельное удовольствие, которого в городской жизни нет вовсе: лежать под тёсовой крышей в пятом часу утра, когда по ней идёт дождь, и знать, что в поле сегодня не выйдешь.

Мать всё равно ушла на дойку.

Коровам дождя не объяснишь.

Я встал в шесть, поел, надел плащ и пошёл в мастерскую, и по дороге промок до колена, потому что трава на обочине стояла по пояс и была полна воды.

Есть я хотел уже к семи, хотя вышел из дому в половине седьмого, и всю дорогу до мастерской думал про то, что мать оставила на печке.

В мастерской собрались все.

Собрались не потому, что кто-то велел, а потому, что в дождь механизатору деваться некуда: домой нельзя, там сразу найдут работу, а тут курилка, верстак и разговор.

К восьми народу набилось человек двадцать пять.

Тимофеев прошёл через мастерскую, посмотрел на это стадо, и на лице у него появилось выражение человека, которому в голову пришла мысль.

Мысль он не удержал.

— Так. — Главный инженер остановился. — Раз все здесь. Ганин!

Красный уголок у нас был в торце мастерской, за перегородкой.

Там стояли четыре ряда скамеек из горбыля, стол под красным сатином, фикус, погибший ещё при мне пацаном и с тех пор заменённый на другой, тоже погибший, и стенды по стенам.

Стендов было три.

Один — соцобязательства с прошлого года, второй — «Наши маяки» с фотографиями, третий — пустой, с одной надписью наверху: «Техника безопасности». Он висел пустой, сколько я себя помню.

Сегодня он был не пустой.

За выходные его кто-то оформил: наклеил четыре плаката, повесил на гвоздике папку с надписью «Инструкции» и написал от руки на листе ватмана столбик из фамилий ответственных.

Плакаты были свежие, из района.

На первом мужик в комбинезоне лез рукой в работающий механизм, и было написано, что так нельзя. На втором мужик стоял под поднятым грузом. На третьем мужик курил у бочки. На четвёртом мужик просто лежал, и было непонятно, что именно он нарушил.

Веник стоял у стола.

На нём была та же рубашка, кирзачи и очки, а на столе перед ним лежала папка, журнал в коленкоровой обложке и ручка.

Мужики рассаживались минут пять, с грохотом, с шутками и с тем особенным весельем, какое бывает у взрослых людей, которых посадили за парты.

— Товарищи, — начал Ганин.

Задние ряды крякнули.

— Товарищи, сегодня мы проводим вводный инструктаж по технике безопасности при проведении сеноуборочных работ. Инструктаж проводится в соответствии с типовой инструкцией, утверждённой в тысяча девятьсот семьдесят девятом году. По окончании инструктажа каждый из присутствующих расписывается в журнале.

— А чего сразу не расписаться? — крикнул Дудник. — Мы распишемся, а ты нас отпустишь.

Смех.

— Роспись без инструктажа недействительна, — ответил Ганин.

— А с инструктажем действительна?

— Да.

— А если я сейчас послушаю и всё забуду?

Ганин посмотрел на него.

— Роспись всё равно будет действительна.

Сказал он это без всякой иронии, просто как факт, и в комнате никто не поднял головы.

Он читал сорок минут.

Читал он подряд, по пунктам, ровным голосом, и в первые десять минут его слушали, потому что было интересно, как долго он выдержит. Потом стали разговаривать.

Потом Гнидин поднял руку.

Он поднял её всерьёз, как в школе, и Ганин ему кивнул.

— Ты вот говорил, что при обрыве ремня надо заглушить двигатель.

— Правильно.

— И дождаться полной остановки.

— Правильно.

— А потом надевать.

— Да.

— Хорошо. — Гнидин положил руки на колени. — У меня на косилке ремень слетает шесть раз за смену.

В уголке стало тише.

— Значит, шесть раз глушить.

— Шесть раз глушить, — согласился Гнидин. — Пускач шесть раз дёргать. Каждый раз минут десять, если по-хорошему. Час в смену. Нормы я тогда не делаю.

— Невыполнение нормы не является основанием для нарушения требований безопасности.

Гнидин кивнул.

Он кивнул очень удовлетворённо, как человек, который наконец получил нужный ему ответ и теперь будет им пользоваться год.

Следующим встал Прохоров.

Прохоров у нас старший из шофёров, двадцать лет за баранкой, и поднялся он не спеша и всем корпусом.

— По людям вопрос.

— Слушаю.

— Мне завтра баб на покос везти. Восемнадцать человек. Куда я их дену?

— В кузове перевозка людей запрещена.

— А в кабине трое.

— Трое.

— А остальные пятнадцать?

— Автобусом.

— У нас автобуса нет.

— Значит, нельзя.

Прохоров помолчал, обдумывая, и в этой паузе было столько удовольствия, что её слышно было в задних рядах.

— Ты запиши, — попросил он наконец.

— Что записать?

— Что мне сказали пятнадцать баб на покос не везти.

— Я запишу.

— Ты в журнал запиши.

— В журнале это не предусмотрено. Я запишу отдельно.

И записал.

Дальше пошло всерьёз.

Их было двадцать пять человек, и все двадцать пять работали на этой технике по пятнадцать, двадцать, тридцать лет, и каждый знал не меньше десятка мест, где инструкция и работа расходятся. И они стали доставать эти места по одному, вежливо, по очереди, без единого матерного слова.

Это был не бунт.

Это была самая деловая порка, какую я в жизни видел.

— А рукавицы?

— Рукавицы положены.

— А их нет.

— Тогда не положено работать.

— Понял. Не работаю.

Общий хохот.

— А очки на заточке?

— Положены.

— Одни на мастерскую.

— Тогда работает один.

— А каска?

— На стогометании положена.

— У нас касок нету с семьдесят шестого.

— Значит, стогометание проводить нельзя.

Тут