Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Братцы, да мы ж вас столько ждали!

Я улыбнулся и снова заиграл. Капуста с Зайцевым растерянно переглянулись. Я их прекрасно понимал, песня будет впервые исполнена только в конце января — уже совсем скоро. Может даже её уже исполнили в Москве, получили одобрение Главреперткома и разучивают.

— Ой туманы мои, растуманы, ой родные леса и луга! Уходили в поход партизаны, уходили в поход на врага, — пел я, а люди слушали, притихнув. — На прощанье сказали герои: «Ожидайте хороших вестей», — и на старой Смоленской дороге повстречали незваных гостей. Повстречали — огнем угощали, навсегда уложили в лесу — за великие наши печали, за горючую нашу слезу…

Люди слушали, лица у одних светлели. Другие, вспоминая ушедших друзей, напротив, темнели лицами.

— С той поры по всей округе потеряли злодеи покой: день и ночь партизанские вьюги над разбойной гудят головой. Не уйдет чужеземец незваный, своего не увидит жилья. Ой туманы, мои, растуманы, ой, родная сторонка моя, — закончил я.

Люди молчали, кто-то в толпе зарыдал — голос женский. Я посмотрел в ту сторону: неподалеку от помоста женщина обняла мужчину и плакала.

— Да вернусь я, Маруся, вернусь, не плачь. Что ж ты раньше времени меня хоронишь? — утешал её бородатый мужик в тулупе, с карабином за плечом.

Не хорошо на такой ноте заканчивать концерт, и я начал еще одну песню, которую допели хором:

— Одержим победу, к тебе я приеду, на горячем вороном коне!

Нас благодарили, обнимали. Передавали буквально из рук в руки. Иосиф Самуилович вышел из… (как сам выразился), «восторгов публики с маленьким гешефтом»: к автобусу он подошел с пятилитровой бутылью, в которой плескалась мутная жидкость.

— Лекарство, — пояснил он. — Зиночке компрэсс на горло сделаем. Да и всегда надо иметь в запасе.

Тут Михалыч рассмеялся и сделал характерный жест, щелкнув по горлу пальцами.

— Ой-вэй! Миша, не наговаривай, исключительно в медицинских целях, исключительно в медицинских!

В автобусе он усадил певицу на кровать и торжественно сообщил:

— Сейчас вы будете здоровенькой!

— Спасибо, — прошептала Зинаида Ованесовна едва слышно. — Как не вовремя-то…

— Ой-вэй, вы у меня петь будете так, что еще соловей, чтобы ему самому вместо вас охрипнуть, позавидовал! — воскликнул Иосиф Самуилович.

Он налил полный стакан самогонки, убрал бутыль под стол и засуетился:

— Где аптечка? Таки надо вату и бинт. И, ой-вэй, это не коньяк, совсем не коньяк, — старый настройщик зажал нос пальцами, стараясь не вдыхать резкий, противный сивушкный дух, мгновенно заполнивший автобус.

В это время вошел Зайцев. Левино лицо пылало, со лба, несмотря на мороз, катились крупные капли пота.

— Жарко-то как, — сообщил он. — Пить хочется.

Схватил со стола стакан с самогонкой и залпом выпил.

— Лева! Тебе нельзя! — крикнул Капуста, схватив его за руку, но было поздно…

Леву повело. Он выронил стакан, пошатнулся и буквально упал на руки Капусте. Мы с Вацеком уложили его на кровать.

— Зина! Соду, быстро. И теплая вода нужна. Промывание желудка надо сделать, — крикнул я, нащупывая пульс.

Пульс был бешеным, Левино сердце колотилось с ненормальной скоростью. К счастью, удалось промыть ему желудок. Сунули ему под язык таблетку. Состояние нормализовалось, но в сознание он так и не пришел. Зинаида Ованесовна поставила ему под мышку градусник. Температура, к счастью, была нормальной — почти, тридцать семь и две.

— Ой-вэй, благие намерения таки всегда ведут к большим неприятностям, — сокрушался Иосиф Самуилович. — Давайте в Андреаполь, быстро! Там аэродром, санитарную авиацию из Калинина перебросили. Если без остановок, доедем махом.

Михалыч мчал так быстро, насколько это было возможно по разбитой дороге. Лева так и не пришел в сознание. Мы меняли компрессы, проверяли пульс, но реально помочь ему ничем не могли.

В Андреаполь приехали к вечеру, и Михалыч сразу взял направление на аэродром. Самолет санитарной авиации, к нашему счастью, еще только готовился к взлету.

Вывозили тяжелых раненых, но нам повезло: увидев нас, летчик воскликнул:

— О, и вы здесь? А мы ваш концерт в Калинине перед новым годом долго вспоминать будем! Что у вас случилось?

— Наш артист отравился, — ответил я. — Сердечник, в сознание не приходит.

— Давайте быстро грузите, — распорядился летчик. — Мест нет, но потеснимся немного. Перегруз, конечно, но небольшой. Долетим как-нибудь. Сопровождающий будет?

— Да, — ответил ему и крикнул — Зинаида Ованесовна, вы летите с Левой. Певица открыла рот и что-то прошептала, но не было ни времени, ни желания разбираться.

— Все, летите, это приказ, — сказал я. — Зиночка, вот тебе записочка, — к певице подбежал дядя Ёся. — Тут все — куда позвонить, к кому подойти и что сказать. Только строго по моей инструкции и чтобы ни какой самодеятельности. Леву определят туда, где его сердце будет в порядке, — и он сунул Зинаиде лист бумаги.

Взяли у санитаров носилки, Вова с Михалычем вынесли Зайцева из автобуса. Мы стояли у взлетной полосы, провожая взглядом взлетевший самолет. Он пошел очень низко над лесом и скрылся в сером морозном тумане. — Ну что, поехали? — сказал, наконец, Михалыч.

— Я с вами до Калинина, — сообщил Бабушкин. — Надо же, как неудачно все получилось.

— Ничего, перемелется — мука будет, — Михалыч хлопнул его по плечу и пошел к автобусу.

Назад ехали совсем в другом настроении. Капуста был мрачен, переживал за друга. Вова расположился у себя, на верхнем спальном месте и о чем-то увлеченно беседовал с кошкой. Вова называл кошку по-прежнему Пушком, кошка иногда мяукала, будто отвечая нашему великовозрастному ребенку. Назад ехали быстрее, все-таки по знакомой дороге.

В Калинине простились с Бабушкиным.

Капуста всю дорогу не находил себе места.

— Вацлав, ты хоть поешь, — я принес ему кружку чая, сухари, но он отрицательно мотнул головой.

— Кусок в горло не лезет, — тяжело вздохнул. — Как я буду Левиной маме в глаза смотреть? А бабушке? Бабушка у него старенькая совсем. Не переживет, если еще и внука хоронить придется.

— Зачем сразу о плохом? Лева уже в Москве, Иосиф Самуилович дал Зинаиде четкие указания, звонить, с кем говорить, к кому обратиться, — постарался утешить его.

— И как на будет говорить? У неё же голос пропал, — тут же возразил Капуста.

— Ой-вэй, буквы-то она из-за этого не забыла? Напишет, даст прочесть кому-нибудь, за неё позвонят и поговорят. Бурденко — это светило! Знаменитый кардиохирург. Мы как в Москве будем, так сразу к Николаю Ниловичу. Он главный хирург Красной Армии, в главном военном госпитале. Я еще на его свадьбе «Семь сорок» спою

До свадьбы дожить надо, — уныло заметил Вацлав Капуста.

— Вацек, а ты почему не женат? Годов