Народный юрист II - Алексис Опсокополос

— Ну давай съедим, — согласился он и нажал кнопку селектора. — Наташ, принеси нам кофе.

Пока кофе был в пути, я придвинул к себе обе коробки. Заодно и проверим, что за пряники пекут у этих Головановых. В каждой коробке лежало по нескольку штук, так что делить один на двоих не пришлось. Я открыл «Головановъ», взял пряник и откусил. И жизнь сразу наладилась. Пряник был мягкий, плотный, медовый, с пряностями, всё как положено. Второй кусок я откусил раньше, чем дожевал первый.

— Слушай, а пряник вообще огонь, — сказал я с набитым ртом. — Очень вкусный.

Маньков тем временем вскрыл «Пряню», откусил, пожевал и скривился.

— Да ерунда полная, — заявил он. — Сухарь сладкий.

— Давай поменяемся, — предложил я.

Мы поменялись. Я откусил от «Пряни». Пряник как пряник: суховатый, приторный, с толстой сахарной глазурью, таких полно в любом магазине, часто на развес. А Маньков тем временем жевал «Головановъ», и лицо у него постепенно добрело.

— Ну да, — сказал он. — Чётко видно. Вот этот прям премиальный. А этот реально фигня.

— Небо и земля, — согласился я.

В дверь постучали, и вошла секретарша с двумя кружками. На пенке у Манькова опять был листик, у меня опять весы.

— Наташ, бери пряники, угощайся, — сказал Маньков. — Из обеих коробок бери.

Наталья взяла по прянику из каждой коробки, поблагодарила и вышла. Мы ещё немного посидели, поболтали под кофе о разном, после чего я поднялся и сказал:

— Ладно, Борисыч, пойду я работать.

Прихватив кружку, я пошёл к себе. В приёмной остановился возле секретарши, которая доедала второй пряник, и спросил:

— Ну как тебе?

— Вот этот вкуснее, — ответила она и показала на премиальный.

— Потому что… — начал я объяснять, но не успел: в кабинете у шефа грохнуло отодвинутое кресло, хлопнула дверь, и он вылетел в приёмную.

— Наташа! Нам интернет отключили! У меня ноутбук не подключается! — объявил он таким трагическим голосом, словно нам отключили свет минимум на полгода.

— Не отключили, — спокойно ответила Наталья. — Я пароль на вайфай поставила. Вы же сами просили. Извините, что забыла об этом сказать.

Пароль шёл третьим пунктом в самом первом списке её поручений, даже странно, что она только сегодня про него вспомнила. Секретарша вручила мне и шефу бумажки с паролем, и мы разошлись по кабинетам.

К Кире я приехал к половине седьмого. Она встретила меня у ворот и сразу же спросила:

— Как там дела у Галины Петровны? Поймали вы её ушлого соседа? Поговорили с ним?

— Поймали.

Я рассказал всё по порядку: от разговора с Кравцовым до приезда в больницу. Кира слушала не перебивая, лишь охала время от времени.

— Врач сказал, инфаркта нет, — закончил я. — Аритмия на нервах, давление. До понедельника подержат и выпишут.

— Вот же гад, — тихо сказала Кира. — Вот как земля таких носит?

— Земля, к сожалению, ещё и не таких носит, — ответил я и хотел было перейти к разговору о фонде, но не успел.

— Есть хочешь? — спросила Кира. — Я рагу из индейки с овощами сделала. Вот только закончила.

Учитывая, что альбом бы никуда не убежал, а вот рагу из индейки с овощами могло остыть, выбор сделать было несложно.

Когда мы покончили с рагу, а заодно и с вишнёвым пирогом, Кира сказала:

— Что ты там собирался мне показать?

— Презентационный альбом «Тёплого дома», — ответил я, достал из портфеля альбом и протянул его Кире.

Та взяла альбом, открыла его, пролистала и спросила:

— А что я должна тут увидеть?

— Клиники, — пояснил я. — Фонд их поминает чуть ли не на каждой странице. Посмотри, вдруг найдёшь знакомые названия, кого-то, с кем можно поговорить.

Кира начала рассматривать альбом внимательнее. Перевернула страницу, другую, а на третьей застыла. Потом медленно развернула альбом ко мне и растерянно произнесла:

— Это Муся.

— И что? — спросил я.

— Таранов, это Муся! — воскликнула Кира и ткнула пальцем в фотографию кошки. — Её нашли ребята из «Потеряшки»! Перебитая лапа, ушной клещ, глисты, блохи, обезвоживание — думали, не выживет. Она у меня на передержке жила! Лапу по кускам собирали, штифт ставили, потом вынимали. Прививки, стерилизация — всё за мой счёт, до копейки! Мы её в семью пристроили, она сейчас у людей живёт, на диване спит! А здесь, — Кира пробежала глазами подпись, — здесь написано, что её спас фонд! Что они оплатили лечение. Да их рядом не стояло!

Она схватила телефон, отлистала галерею далеко назад и сунула экран мне. Та же кошка, задняя лапа в лангете, и лежит она на траве возле вольера Конго.

«Вот эта кошечка, Муся, ей лапку лечили» — слова Виолетты Марковны тут же всплыли в памяти. Она у нас в переговорной листала этот альбом, тыкала в страницы точно так же, как Кира, охала и ахала. И сказала следом: «Из-за вот этих историй я и стала переводить деньги». И перевела двенадцать миллионов за три года. За истории.

— Охренеть! — только и мог я сказать.

— Не то слово! — согласилась со мной Кира. — Это просто свинство!

— Это не только свинство. Это ещё и мошенничество. В чистом виде.

— Почему мошенничество? — удивилась Кира.

— Потому что они украли твою Мусю.

— Но они её не крали. Муся дома.

— Кошка им и не нужна, — объяснил я. — Они украли историю её спасения. Фонд взял чужое вылеченное животное, напечатал его фотографию и приписал спасение себе. Человек читает, верит и переводит деньги. Виолетта Марковна прямо мне сказала: платить она начала из-за этих историй. А деньги, добытые обманом, — это и есть мошенничество, самое обыкновенное.

Кира положила телефон на стол рядом с альбомом и ничего не ответила. Призадумалась.

— Но одной Муси мало, — продолжил я. — С одной фотографией они отговорятся: снимки перепутали, волонтёр ошибся, с кем не бывает. А вот если в альбоме найдётся вторая такая история, третья — это уже не ошибка. Это система. Надо теперь тщательно проверить остальных животных. Не верю я, что Полякова одной Мусей ограничилась.

— Давай завтра с утра поедем в «Потеряшку», — предложила Кира. — Покажем альбом нашим, поднимем записи. Если фонд кого-то ещё из их животных себе приписали, мы это найдём.

— Поехали, — согласился я.

Кира ещё раз посмотрела на фотографию Муси, затем закрыла альбом и спросила:

— А что ей будет за это? Поляковой.

— Статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая, — ответил я. — Мошенничество в особо