Прорыв - Константин Градов

Атаковать её с ходу нельзя. Значит, надо подойти.

Значит, плацдармы: три площадки на удалении в двести — двести пятьдесят шагов от их проволоки, соединённые ходами с нашей линией, и сделать их надо так, чтобы германец узнал о них как можно позже.

Срок — двое суток.

— Отчего двое? — спросил я.

— Оттого что через двое суток из корпуса уйдут сапёры. Их забирают на левый фланг.

Он сказал это и посмотрел на меня, ожидая обычного в таких случаях разговора о том, что двое суток мало.

Я не стал.

Вышли через сорок минут. Вшестером.

Я, Ковтун, Шадрин, сапёрный унтер, Тарабрин и один из выздоравливающих — до ранения он служил в железнодорожном батальоне и брал уклон на глаз.

Шли пригнувшись. Старым германским ходом, покуда он шёл в нужную сторону.

Потом ползли.

Двести шагов. Триста.

Германец бил редко и в сторону. Не по нам.

Овраг оказался лучше, чем на карте.

Не глубокий. Но восточный край крутой.

Этот край закрывал от них полосу шагов в сто.

Сто шагов, где можно работать днём. Это дороже роты.

Шадрин ушёл вправо по дну. Двести шагов.

Вернулся через двадцать минут.

Дно сухое. Выход к их стороне закрыт кустарником. В кустарнике старая воронка.

Из воронки видно их проволоку.

Мы сидели в ней час.

Считали.

Четыре пулемётных гнезда на версту. Два наблюдательных пункта.

И новый ряд проволоки. Светлый, ещё не потемневший. Поставлен на этих днях.

Тарабрин записал всё.

Обратно шли другой дорогой. Дольше на полверсты и безопаснее.

Ковтун по дороге считал шагами ширину оврага в трёх местах и на обратном пути сказал одно слово: «Пойдёт».

Сапёрный унтер, человек лет сорока, молчавший всю дорогу, посмотрел на гряду, потом на овраг, потом на меня.

— Ваше высокоблагородие. Ежели вести ходы от оврага, а не от нашей линии, выйдет вдвое короче.

— Знаю. Оттого сюда и лез.

— Тогда я вам за двое суток сделаю два плацдарма из трёх.

— Мне нужны три.

— Три — за трое, — сказал он. — И то ежели ночи будут тёмные.

Мы вернулись к полудню, и я в тот же час донёс: три плацдарма к сроку сделать нельзя, будут два и начатый третий; работы вести от оврага, а не от линии; прошу оставить сапёров на третьи сутки.

Ответ пришёл к вечеру: сапёров оставить нельзя, делайте что успеете.

Работу начали в ту же ночь.

Ковтун раздал смены у самого оврага, по часам.

Первая смена — сто человек, с полуночи до трёх. Не копают, а размечают и роют мелко, на полштыка, чтобы к рассвету не было видно свежей земли.

Вторая смена — с трёх до рассвета, углубляет до колена и закрывает бровки дёрном, срезанным заранее в овраге.

Днём в овраге работают тридцать человек — те сто шагов, которые закрыты крутым краем. Остальные спят.

Свежую землю не выбрасывают наверх. Её выносят вниз, в овраг, мешками, и высыпают там, где германцу её не видно, — на это уходит вдвое больше времени, чем на самое копание, и это тот случай, когда лишнее время окупается целиком.

К утру двадцать девятого первый плацдарм был на два штыка, и с германской стороны его не заметили.

Я знаю это точно: германец в то утро бил по старому месту, по нашей линии, куда мы и не думали ходить.

* * *

Вечером Михеев принёс мне счёт.

— Ваше высокоблагородие, я нынче на дороге простоял два часа и вот что вышло.

В его книжке стояли три числа.

За два часа мимо деревни прошло сорок три подводы. Из них наших корпусных — девятнадцать. Из этих девятнадцати со снарядами — четыре.

— Я у ездовых спрашивал, — сказал он. — Едут от станции. Станция за сорок вёрст. Оборот выходит трое суток, а был двое, покуда мы стояли на месте.

Я взял его книжку и посидел с ней.

Потом послал Тарабрина к Свиридову за батарейной книгой.

Свиридов пришёл сам, с книгой и с меловой дощечкой, и то, что он показал, я записал в тот же вечер и переписал потом дважды.

По расписанию на подготовку плацдармов и на прикрытие работ его батарее полагалось в сутки триста выстрелов.

Получено за двадцать седьмое — девяносто четыре.

За двадцать восьмое — сто одиннадцать.

— Это не воровство и не беспорядок, — сказал Свиридов. — Это дорога. Сорок вёрст от станции и тридцать по битому. Больше физически не доходит.

Мы сидели в хате при свече, втроём с Михеевым, и я считал не людей, не шаги и не гранаты — этого со мной прежде не бывало.

Я считал вёрсты, подводы и обороты.

Выходило вот что.

Чтобы моя батарея получала свои триста, по дороге должно ходить на треть больше подвод, чем ходит. Взять их неоткуда: обозы корпуса заняты все, свободных лошадей в них не осталось.

Чтобы подвод хватило, надо сократить оборот. Оборот сократится, если засыпать переезды на старой полосе и положить хотя бы жердяной настил на двух верстах болотины перед рекой.

На это нужны люди с лопатами. Люди с лопатами у меня есть — сто девяносто человек и сапёрная полурота.

Только они мне нужны на плацдармах, и срок им дан двое суток.

До второго часа я сводил эту арифметику и не нашёл в ней ни одного места, где можно выиграть, не проиграв в другом.

К двум часам я всё-таки решил, и решение было такое, каким я после не гордился.

Сто девяносто человек я разделил надвое.

Сто тридцать — на плацдармы, с сапёрами. Шестьдесят — на дорогу: засыпать переезды на старой полосе и класть жердяной настил у болотины.

Шестьдесят человек на две версты настила — это смешно. За двое суток они положат саженей триста, не больше.

Триста саженей на дороге в семьдесят вёрст — тоже смешно.

И всё-таки я их послал, и вот почему.

Наши старые ходы сообщения пересекают дорогу в одиннадцати местах. Каждый ход — это остановка, объезд и потерянные четверть часа на подводу. Одиннадцать переездов на маршруте — это и есть та треть оборота, из-за которой Свиридов получает сто одиннадцать выстрелов вместо трёхсот.

Засыпать одиннадцать переездов шестьдесят человек могут. Это не две версты настила, это одиннадцать ям.

Я написал об этом донесение в четвёртом часу утра — не в