Прорыв - Константин Градов

— Мне её показали. Не руками — счётом.

— Кто?

— Убитые.

Он принял это как понятный ответ и пошёл к себе, придерживая очки на повороте, где дуло.

Обратно я шёл той же дорогой по краю оврага, и цифры сложились сами — впервые не про мою часть.

В двенадцати корпусах выходило сорок восемь таких команд.

Сорок восемь команд, у каждой шестьдесят человек и половина порядка. Три тысячи людей, которые войдут правильно и останутся неправильно.

Против этого нельзя написать двадцать первый лист.

Двадцать первый лист прочтут ровно так же — до середины.

Я дошёл до своих во втором часу ночи, разбудил Михеева и велел с утра снять с работ трёх человек: одного плотника и двоих, кто умеет писать крупно и без ошибок.

— Это зачем? — спросил Михеев, не открывая глаз.

— Доски пилить. Тридцать штук.

— На гробы, что ли?

— На дощечки.

Он подумал во сне и сказал, что доски есть, а вот химических карандашей во всей команде четыре, из них два у Тарабрина.

Тарабрин по дороге домой спросил, надо ли записывать в книжку то, что мы нынче видели.

— Надо.

— А как записать? «У соседа половина»?

— Запиши: команда штабс-капитана Пятницкого, шестьдесят один человек, работы на сто пятьдесят. Из одиннадцати пунктов исполнено пять. Не исполнено шесть, из них четыре — по недостатку людей, два — по недоверию.

Он записал и переспросил насчёт последних двух.

— Как это — по недоверию?

— А так, что он их прочёл и не поверил. — Я перевернул страницу чистой стороной вверх. — Здесь доказательств не было.

Спал я в ту ночь два часа и проснулся оттого, что за оврагом взялась артиллерия.

Било с нашей стороны, недолго и негусто: сорок минут по бугру, всё, что дали ему на подготовку. Я дошёл до поворота оврага и оттуда смотрел, как узел исчезает в пыли, показывается снова и опять исчезает.

В семь четырнадцать прибежал первый посыльный. Он споткнулся о дощечку у нашего хода, выругался, поднял её и только после этого доложил:

— Узел наш. Четверо долой. Штабс-капитан велел сказать: крюки оставить у него.

Позднее мы восстановили вход по минутам. Последний наш снаряд лёг перед наружным рядом, и Пятницкий поднял людей прежде, чем осела земля. Крюки зацепили уже ослабленную полосу. Двое тянули, третий выбирал цепь; германец у правого крыла повёл ствол следом за первой группой и не увидел вторую, прошедшую в дыму левее.

Вторая цепь подноски, набранная с третьего плацдарма, принесла гранаты дважды. На третий раз её старшего ранило в бедро, и двенадцать человек пришли не в тот ход, но к тому времени гнездо уже брали с тыла.

Четверо из шестидесяти одного. Лучше, чем взял я двадцать четвёртого, и без всякой иронии: Пятницкий сделал всё, что можно было сделать при его людях.

До девятого часа оттуда приносили только записки. Потом принесли первого человека, и за ним сразу ещё троих. Я ушёл к развилке оврага, куда выходил единственный ход подноски Пятницкого, и остался там.

Два германских миномёта появились за бугром уже после взятия. Первую мину мы услышали по недолёту. Вторая снесла верхний венец старого укрытия. После третьей из хода вынесли сразу семерых — не на носилках, а на двух дверях и брезенте; на брезенте лежали четверо, и один санитар всё время пересчитывал ноги, потому что людей сверху различить было нельзя.

Пятницкого принесли следующим. Очки он спрятал за пазуху, чтобы не раздавить, и придерживал перевязанное плечо здоровой рукой.

— Узел держат? — спросил я.

— Старший унтер принял. — Он говорил через зубы, когда носилки качало. — Страница у него. Только строки на случай меня там нет.

Носильщики понесли его дальше. Он велел остановиться, нащупал очки за пазухой и добавил:

— Двенадцать всё-таки сбились.

Потом ушёл и его голос.

Старший унтер без всякой строки принял людей сам. Он отвёл гранатчиков из разбитой поперечины, послал донесение и дважды передвинул подноску вслед за огнём. На третий раз посыльный не нашёл его: унтер лежал у входа в отводной ход, оглушённый и с рассечённым лбом, но страницу не выпустил.

Германцы шли двумя партиями: одна с фронта, вторая по отводному ходу. Перегородок в ходах не было — час назад ход был германский. Двое десятников приняли свои куски, и каждый решил, что другим командует сосед.

В одиннадцать десять из хода показались первые пятеро. Они вышли строем, с ящиком между второй и третьей парой, и я сперва решил, что это подноска идёт обратно за грузом. Потом увидел, что один пятится и стреляет вверх по ходу.

— Отходят, — сказал Тарабрин за моей спиной.

Никто им часа отхода не назначал. Левый кусок решил сам.

Мы вытащили пятерых за поворот и освободили ход, но через четверть часа из него разом полез правый кусок — человек двенадцать, с двумя ранеными между ними. В то же мгновение сзади вернулись трое из левого: искали своего десятника. Обе группы встретились у открытого входа и остановились, каждая пропуская другую.

Я крикнул, чтобы правые ложились, но до них было двести шагов и за бугром бил миномёт.

Германская машина дала одну очередь, перестала и дала вторую. Между очередями прошло столько времени, сколько нужно сменить ленту. Они всё ещё стояли у входа.

Тогда мы побежали к ним сами — не в узел, до входа. Ковтун и двое его людей тащили за ремни, Тарабрин считал вынесенных вслух, я оттаскивал тех, кто ещё мог держаться за рукав. Одного мы волокли втроём и уже за поворотом обнаружили, что это старший унтер.

Он пришёл в себя оттого, что санитар стал разжимать ему пальцы.

— Не трожь, — сказал унтер и подтянул к груди смятую страницу. — Мне велено держать.

К половине двенадцатого узел снова был германский.

Команда Пятницкого не рассыпалась: три её куска держались вокруг тех, кто оказался ближе и громче. Но держались в разное время и отошли в разное время. Девятнадцать человек легли у одного входа — больше, чем при взятии и за всю оборону вместе.

Тарабрин дочитал счёт уже в овраге: четверо при взятии, одиннадцать при обороне, девятнадцать на отходе.

Тридцать четыре человека из шестидесяти одного.

Рядом старший унтер опять потерял сознание. Страница осталась у него в руке.