Котёл - Арсений Громов

— А ведь сработает, — сказал он медленно. — Сами выманим в эфир… — Он усмехнулся. — Доктор, ты где этому учился? Не отвечай. Знаю — «после расскажешь». — Он поднялся. — Делаем. Приманку я состряпаю. А ты мне ещё одно скажи: если возьмём агента живым — что с ним? Расколется?

— Возьмёшь живым с рацией — это, капитан, дороже самого агента, — сказал Корнев. И принёс ему ещё одно знание из будущего, главное: — Не спеши его к стенке. Перевербуй рацию. Пусть передаёт дальше — но то, что ты ему продиктуешь. Майнхард будет думать, что у него тут глаза, а глаза эти будут наши. Будешь кормить его ложью, водить за нос, подсовывать, что тебе выгодно. Это, капитан, дороже десяти расстрелянных агентов. Радиоигра называется.

Лагода замер.

— Радиоигра, — повторил он тихо, будто пробуя на вкус слово, которого ещё не было. — Его же передатчиком — против него же… — Он посмотрел на Корнева почти с suеверным уважением. — Доктор, я тридцать раз себе сказал не спрашивать, кто ты. И тридцать первый раз хочу спросить. — Он махнул рукой. — Ладно. Не отвечай. Идём ловить твоего Майнхарда.

* * *

Приманку Лагода состряпал тонко.

Через «случайные» разговоры, через подставных, через нарочно оброненное при ненадёжных людях пошёл слух: в деревню Климово в ночь на пятнадцатое прибывает штаб с важной персоной и охраной, готовится что-то крупное. Приманка была такая, что вражеский агент не мог её не передать немедленно: упустить такое — провал для шпиона.

И в ночь на пятнадцатое, в условленный час, эфир ожил. Передатчик заработал — коротко, торопливо, из точки, на которую разом навелись три пеленгатора. Точка сошлась: окраина села, изба ездового из обозной роты, тихого, незаметного мужичка, на которого никто бы и не подумал.

Взяли его на передаче — с рацией, с шифроблокнотом, с наушниками на голове. Не дали ни выстрелить, ни проглотить ничего, ни ключ дёрнуть условным сигналом тревоги. Лагода всё рассчитал по Корневу — взять чисто, живым, с работающей рацией.

Корнев при допросе не был — не его дело. Но Лагода рассказал потом, у печки, негромко, со злым удовлетворением:

— Раскололся. Куда денется — взят с поличным, с рацией в руках. Завербован в плену осенью, заброшен через линию, осел ездовым — кто на обозного мужичка подумает. И ведёт его, доктор, — Лагода посмотрел на Корнева, — ведёт его майор Майнхард. Уже майор. С той осени, как ты ему под Вязьмой насолил, в гору пошёл, абверкоманду получил, теперь сеть тут вяжет. — Он усмехнулся. — А мы ему эту сеть сейчас и распустим. По твоему рецепту.

Радиоигру повели осторожно. Перевербованный ездовой — теперь под Лагодой, под дулом, но живой и потому старательный — продолжал выходить в эфир, передавая то, что диктовал Лагода. Майнхард получал «донесения» от своего агента — и не знал, что агент давно наш, и что каждое слово, что идёт к нему через линию, сочинено в избе особого отдела.

Сначала кормили мелочью — правдоподобной, проверяемой, чтоб Майнхард поверил. Потом — дезинформацией покрупнее: ложными сведениями о передвижениях, о сосредоточении там, где его не было, о планах, которых не существовало. И Майнхард — умный, осторожный Майнхард — клюнул, поверил своему «глазу» в советском тылу.

— Сегодня он по нашей наводке самолёты послал бомбить пустое поле, — рассказывал Лагода через неделю, и в голосе была охотничья радость. — Сосредоточение, мол, танковое. А там — пусто, мы три макета фанерных поставили. Отбомбился по фанере. — Он засмеялся коротко, зло. — Майнхард по фанере бомбит, доктор! Тот самый Майнхард, что нас на болоте у Вязьмы чуть не положил. Это ты ему устроил. Своей головой.

Корнев усмехнулся. Маленькая победа — фанерное поле, впустую сброшенные бомбы. Но за этой фанерой были настоящие колонны, склады, люди, которые немец НЕ накрыл, потому что смотрел не туда. Капля. Как всегда — капля. Но в этой капле опять были чьи-то жизни.

И где-то там, за линией, майор Майнхард, склонившись над донесениями своего лучшего агента, ещё не знал, что его водит за нос тот самый русский военврач, которому он смотрел в очки сквозь дым горящего бронетранспортёра. Что их странная дуэль продолжается — теперь невидимо, через эфир, через ложь, через фанерные танки.

— Он догадается рано или поздно, — сказал Корнев. — Майнхард не дурак. Почует фальшь, оборвёт связь. Но к тому времени мы своё возьмём.

— Возьмём, — кивнул Лагода. — А когда он почует и оборвёт — будет знать, что его переиграли. И будет знать, кто. — Он посмотрел на Корнева. — Ты ему, доктор, второй раз нос утёр. Он тебя теперь до самой могилы не забудет. Чьей-нибудь из вас двоих.

— Знаю, — сказал Корнев. И знал, что эта могила — не в сорок втором. Их с Майнхардом узел война будет вязать ещё долго. Через всю войну. До самого конца.

Но это было — потом. А пока шёл сорок второй, и под Ржевом стояла дивизия, и за невидимой войной в эфире шла другая, видимая, кровавая, — и вот она вдруг рванула страшной вестью с соседнего участка.

* * *

Весть пришла в конце марта и легла на сердце Корневу свинцом, потому что он знал её наперёд.

Соседняя армия — та, что зимой дальше всех прорвалась на запад, к самой Вязьме, — попала в окружение. Немец, опомнившись, отрезал её у основания прорыва, захлопнул, и теперь целая армия билась в кольце, в лесах под Вязьмой, без снабжения, без боеприпасов, без хлеба, проедая последних лошадей, — повторялся октябрь сорок первого, только теперь в кольце были не отступающие, а те, кто рвался вперёд и зарвался.

Корнев знал про эту армию. Знал из книг, из своей прежней жизни. Знал, чем кончится: что её не деблокируют, что она погибнет в этих лесах, что командующий, не бросив своих, останется с ними до конца и, не желая плена, застрелится в апреле. Знал имя командующего. Знал апрель. Знал всё — и не мог ничего изменить, потому что одна дивизия не пробьёт кольцо, которое не пробили армии.

Их дивизию бросили на деблокаду — навстречу окружённым, пробивать коридор.

И снова Корнев оказался в своём передовом блиндаже, и снова через него потёк кровавый поток