Котёл - Арсений Громов

И у него нет ни документов, ни легенды, ни малейшего понятия, как объяснить кому бы то ни было, кто он и откуда взялся посреди поля в горных ботинках, мембранных штанах и флисовой кофте под дождевиком с молнией.

— Ладно, — сказал он себе, как говорил всегда, берясь за безнадёжного. — По одной проблеме за раз. Сначала довезти Гришу.

Он не успел.

Сзади, очень близко, хрустнул мокрый валежник. И ещё. Шаги — несколько человек, грамотно, вразнобой, охватом. Корнев начал оборачиваться, опуская руку к винтовке, — и понял, что опоздал на полсекунды, и что эти полсекунды могли стоить ему жизни.

— Не балуй, — сказал тихий, очень нехороший голос за спиной. Металлически лязгнул затвор. — Ствол брось. Брось, кому сказал. И руки покажь.

Корнев медленно разжал пальцы. Трёхлинейка мягко легла в грязь. Он поднял пустые ладони — перепачканные чужой кровью, ладонями вперёд — и обернулся.

В трёх шагах стоял человек в шинели и каске, и дуло винтовки смотрело Корневу точно в переносицу. За ним — ещё двое. Скуластое лицо, рыжая щетина, белёсые от трёх бессонных суток глаза. И в этих глазах не было ни капли сомнения насчёт того, что делать с чужаком в чудно́й одежде, взявшимся ниоткуда посреди немецкого окружения.

— Ну, — сказал скуластый. — Здравствуй, диверсант. Документики есть? Или сразу к стенке, чтоб время не тратить?

* * *

Главное под прицелом — не суетиться. Кричит — значит, ещё разговаривает.

Корнев очень медленно поднял руки выше. Ладони в крови, пальцами врозь.

— Я врач, — сказал он ровно. — Вон ваш боец, Гриша. Осколочное в живот. Я ему кровь остановил. Если меня сейчас положишь — положишь и его. Перевязывать больше некому.

Скуластый не повёл стволом. Глаза белёсые, злые от бессонницы, прошлись по Корневу сверху вниз — по горным ботинкам, по мембранным штанам со стропами, по дождевику с молнией.

— Документы, — сказал он.

— Нет. Контузило, медсанбат разбомбили, очнулся в воронке. — Корнев не врал почти. — Зовут Максим Корнев. Врач.

— Командир, гля, обмундирование, — подал голос из-за плеча скуластого молодой, веснушчатый, тыча винтовкой. — Не наше же! Не немецкое, не наше — диверсант, как пить дать! Чего с ним возиться?

— Диверсанты как раз по-нашему чисто говорят, — сказал третий, постарше, темнолицый, с красной звездой на рукаве. Политрук. — И одеваются справно. А этот — гляди, как с помойки.

— С неба он, что ли, свалился, — процедил скуластый и сделал шаг ближе. Штык трёхлинейки замер у переносицы Корнева. — Считаю до трёх, диверсант. Раз…

И в этот миг сзади, у поваленной берёзы, захрипело.

Там, на земле, лежал ещё один из их группы — Корнев только теперь его разглядел: боец, которого тащили, с наспех перетянутым бедром. И эта наспех затянутая тряпка сползла. Из-под неё толчками, ярко-алым, ритмично било вверх.

Бедренная артерия. Минута жизни. Может, полторы.

— У тебя боец кровью истекает, — быстро, жёстко сказал Корнев, не опуская рук. — Вон, за спиной. Артерия. Через минуту — труп. Хочешь смотреть, как он сдохнет, пока ты до трёх считаешь? Пусти. Я остановлю. Считай это и есть проверка — диверсант так не делает.

Веснушчатый обернулся, ахнул:

— Кочергин! Командир, Кочергина бьёт!

Скуластый колебался полсекунды. Потом отступил, и штык ушёл от лица.

— Жуков — на мушке держи. Дёрнется к оружию — стреляй. — И Корневу, коротко: — Пошёл. Не выйдет — закопаю обоих.

Корнев был уже у берёзы.

Тряпку — прочь. Фонтан в лицо, тёплый. Кулак — в пах, в точку, где бедренная прижимается к кости; навалился весом, перекрыл. Пульсация под ладонью стихла. Свободной рукой рванул ремень с собственных штанов — длинный, прочный, — захлестнул бедро выше раны, в два оборота, продёрнул, затянул так, что побелели костяшки. Сунул под петлю подобранную щепку, крутанул закрутку — раз, два, три. Алый ручей иссяк.

— Время держи, — бросил он веснушчатому Жукову, не оборачиваясь. — Запомни: сейчас. Через полтора часа ослабить, не то ногу потеряет. Скажешь — «жгут в шестнадцать с чем-то там». Понял? Это важнее, чем меня стеречь.

Жуков растерянно глянул на командира.

Кочергин под руками Корнева задышал ровнее. Серость сползала с лица, возвращался цвет. Минуту назад он умирал — теперь жил. И это видели все.

Скуластый смотрел молча, и в белёсых глазах что-то поменялось — не доверие ещё, но трезвый расчёт человека, который умеет считать. Он опустил винтовку.

— Андрей Петрович, — сказал он темнолицему политруку, не сводя глаз с Корнева. — Глянь, как вяжет. Я фельдшеров навидался — так не вяжут.

— Так не вяжут, — тихо подтвердил политрук.

— Звать как, говоришь? — спросил скуластый.

— Корнев. Максим Андреевич.

— Гордеев. Степан Игнатьич. Старшина. — Он не протянул руки. — Веришь, доктор, нет — а пойдёшь ты с нами. Лекаря у нас нету, а раненых — вон. — Он кивнул на Кочергина, на стонущего в промоине Гришу. — Но запомни накрепко. — Гордеев придвинул скуластое лицо вплотную, и от него пахло потом, землёй и порохом. — Дёрнешься, побежишь, чужого приведёшь — положу сам, лично, без разговора. И обмундирование своё чёртово прикрой чем-нибудь, в глаза бьёт. Ясно?

— Ясно.

— Тогда подымай мальчишку. Уходить надо. — Гордеев выпрямился, повёл стволом на запад, туда, где дымило и размеренно бухало. — Тут через час немец будет. Мы, доктор, в мешке. В аккурат в самой серёдке.

Корнев это слово знал. Знал лучше них всех.

— Жерди есть? — спросил он, расстёгивая дождевик: снять, разорвать на полосы, прикрутить к двум жердям — выйдут носилки. — Гришу на руках не дотащим, растрясём, кишку порвём. Сделаем волокушу. Две минуты.

Гордеев глянул на него ещё раз — долгим, оценивающим взглядом охотника, прикидывающего, что за зверь ему попался, — и коротко кивнул веснушчатому:

— Жуков. Жерди.

* * *

Их было одиннадцать.

Корнев пересчитал, пока они уходили лесом от мёртвого поля, унося Гришу на волокуше, а Кочергина — под руки. Одиннадцать человек: всё, что осталось от роты, а до того, может, и от батальона.

Командовал старшина Гордеев. По нему было видно — сибиряк, охотник: он шёл там, где