Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

Никитин протолкался ко мне через гвардейцев, всё ещё держа полотенце.

— Михайло Алексеевич, это что ж, правда? Вас Бонапарт к себе звал?

— Звал.

— А вы?

— А я здесь, Алексей.

Он перекрестился и сел на ящик, и колени у него, я заметил, дрожали.

— Я тут три лазарета держу, — проговорил он, утирая лицо полотенцем, — а вы, выходит, по императорам ходите. Предупреждали бы хоть.

— Предупреждаю. Больше не пойду.

— Побожитесь.

— Ей-богу, Алексей. Меня теперь туда и не пустят.

— А Парижа-то не жалко? — спросил он, помолчав.

— Жалко, — признался я. — Только в Париже нет тебя с твоими тремя лазаретами. Кто бы мне там котлы кипятил?

Никитин засмеялся и наконец перекинул полотенце через плечо.

Сергей прибежал ко мне к полудню, запыхавшись, с расстёгнутым воротом, и Дубасов с рукой на косынке едва поспевал за ним.

— Это правда? — выпалил Сергей, не поздоровавшись. — Государь тебя Бонапарту подарил?

— Не подарил. Я здесь, как видишь.

— У нас в полку говорят: кивнул! — Сергей сорвал с головы шляпу и хлопнул ею по колену. — Мои в Алле тонули, Михайло, а он лекарей раздаёт, как табакерки!

— Тише, — сказал я. — Сядь.

На ящик он сел, тяжело дыша. Дубасов встал у него за спиной и огляделся, не слушает ли кто.

— Кивнул, — сказал я. — А потом передумал. Отказать Бонапарту за него должен был кто-то другой, Сергей, и этого человека я подыскал заранее.

— Какого ещё человека?

— Вдовствующую государыню.

Он уставился на меня, раскрыв рот.

— Ты что же, ей написал?

— Ей нет. Мариинская больница её, а я числюсь за Мариинской. Стало быть, и лекарь её.

Дубасов понял первым и затрясся от смеха, придерживая больную руку. Сергей перевёл взгляд с него на меня.

— Матушкин, — протянул он и вдруг расхохотался так, что шляпа слетела у него с колена. — Матушкин! Ох, Михайло… Ну ты и лекарь.

Потом он оборвал смех и схватил меня за рукав.

— А если б не вышло? Ты подумал, что было бы с Настей?

— Только о ней и думал, когда кланялся.

Сергей долго смотрел на меня, не выпуская рукава.

— Насте не пиши, — сказал он наконец. — Слышишь? Она с ума сойдёт.

— Напишу. Она меня всё равно по почерку раскусит.

— Это верно, раскусит. — Он отпустил мой рукав и криво усмехнулся. — Отец мне писал, что она по твоим письмам видит, когда ты не спал. Я тогда ещё посмеялся.

Махнув рукой, Сергей подобрал шляпу и ушёл к своим, а Дубасов на прощание отдал мне честь здоровой рукой.

В четыре часа за рекой ударили пушки, и Никитин поднял голову от котла.

— Опять палят.

— Смотр, — сказал я. — Бонапарт показывает государю свою гвардию.

— Мир у них, а пороху не жалеют, — проворчал Никитин и снова склонился над котлом.

К вечеру мимо лазаретов проехал вчерашний флигель-адъютант. Завидев меня у котла, он придержал коня и поклонился первым. Вчера он примерял на меня французский мундир, а нынче ему, видно, рассказали, кого государь не отдал Бонапарту и чьим именем при этом прикрылся. Слухи в главной квартире ходили быстро, и на этот раз шли мне на пользу.

* * *

Положение о носильщиках я писал девять ночей подряд, в избе на нашем берегу, при сальной свече. Днём хватало лазаретов. Юлиус, студент из Дерпта, что вёл у меня счёт, сверял по своим листам каждое число, и спорили мы с ним до хрипоты.

— Двое на роту мало, Михайло Алексеевич, — твердил он. — Под Фридландом из роты выбывало по тридцати человек.

— И по пятьдесят выбывало, — отвечал я. — Только носильщики выносят тех, кто сам не дойдёт. Прочих перевязывают пакетами соседи по шеренге. Двоих на роту к осени выучить можно. Четверых не выучишь, и полки их не отдадут.

— А кто учить станет?

— Лекари при подвижных лазаретах. И мои фельдшеры из школы.

— Ваших двадцать, а рот в армии сотни!

— Значит, мои двадцать выучат двести, а те двести выучат всех прочих. Арифметика, Юлиус.

— А ежели полки отдадут четверых?

— Тогда напишем второе положение. Первое должно пройти, Юлиус. Второе пройдёт за ним.

Двадцать первого к нашему берегу пристала знакомая лодка, и Ляховский, поляк из-под Вильны, служивший при Ларрее, подал мне записку, не выходя из неё.

«Неделя прошла, — писал Ларрей. — Нога у Батиста жива. Окно чистое, жара нет, пальцы тёплые. Император спрашивал вчера и велел передать вам, что русские умеют отказывать, кланяясь».

Записку я прочёл дважды и только тогда заметил, что держу её обеими руками.

— Есть у меня к вам и своя просьба, пан лекарь, — сказал Ляховский, глядя в сторону. — Вы поедете в Москву через Вильну?

— Через Вильну.

Он достал из-за пазухи письмо, незапечатанное, сложенное вчетверо, и подержал его в руке, не решаясь мне отдать.

— Матери. Десять лет она меня не видела. По воскресеньям она ходит к Острой Браме, и кармелиты при часовне её знают. Отдайте отцу Иерониму, он передаст.

— Отчего не по почте?

— Из французского лагеря? — Ляховский невесело усмехнулся. — Его прочтут в трёх канцеляриях, и до неё оно не дойдёт. Я писал ей трижды, пан лекарь. Ни одного ответа.

— Может, письма не дошли.

— Может. А может, дошли, да ей не отдали, потому что сын её служит Бонапарту. — Он протянул мне письмо. — Прочтите и вы. Там про то, что я жив.

Письмо я взял. Ежели о нём узнают в нашем штабе, скажут, что лекарь Салтыков возит французскую почту, и отвечать за меня придётся Виллие. Только письмо было к матери, и прочесть мне в нём, кроме «жив» и «молюсь за вас», было нечего. Я положил его к Настиному плану.

— В Пултуске я думал о вас дурно, — сказал Ляховский и вдруг улыбнулся, открыто, по-мальчишески. — Вы знаете.

— Знаю. Вы мне говорили.

— А теперь передам Батисту, что вы ему кланяетесь. — Он помолчал и прибавил тише. — Скажите отцу Иерониму ещё одно, ежели не трудно. Что образок её я ношу. С того дня, как ушёл.

Двадцать третьего французы вернули по размену наших пленных, всех двадцать три человека из моего списка. Ходячие шли пешком, лежачих везли на телегах, и на последней телеге сидел Демьян Котов, наш егерь, которому я вскрывал голову в тильзитской кирхе.

— Ваше благородие! — замахал он мне, и я побежал навстречу, потому что махать ему было рано. — Вы говорили, последним поеду. Вот я и последний!

Под шапкой я разглядел свежую повязку, наложенную аккуратно, на французский манер, крест-накрест.

— Голова не кружится?

— Не кружится. Только чешется, где ни тронь.