Перелом - Арсений Громов

о будущем, брошенная в лицо врагу. — Вы проиграли эту войну, майор. Уже проиграли — здесь, этим летом, на этой дуге. Дальше будет только хуже — для вас. Осенью мы форсируем Днепр, на который вы так молитесь, ваш «Восточный вал». Возьмём Киев — в ноябре. К весне выйдем к старой границе — вышвырнем вас со всей нашей земли. А потом перейдём её — и пойдём по вашей. Сорок четвёртый сметёт вашу группу армий в Белоруссии так, что от неё мокрого места не останется. А в сорок пятом, майор, в начале мая, наше знамя будет над вашим рейхстагом, в Берлине. И ваш фюрер к тому времени будет мёртв — в подвале, своей рукой, как крыса в норе. И вся ваша тысячелетняя затея кончится — через неполных два года от нынешнего дня. — Он перевёл дыхание. — Вот что я знаю, майор. И знаю это так же твёрдо, как то, что сейчас ночь. Можете не верить. Но запомните — и проверьте. По датам. Как Вы любите. И когда сбудется — а оно сбудется, день в день, — вспомните этот разговор.

Тишина стала плотной. Тимоша в углу слушал, приоткрыв рот, — он не всё понимал, но чуял, что доктор говорит врагу что-то невероятное, страшное, гордое. А Майнхард сидел неподвижно, и сигарета дымилась у него в пальцах, забытая, и на холёном лице впервые за весь разговор не было спокойствия — было что-то другое. Не страх. Хуже. Тень.

— Вы говорите это, — сказал он наконец очень тихо, — так, будто уже видели. Будто читаете по написанному. Не предсказываете — вспоминаете. — Он смотрел на Корнева, и в глазах у него медленно проступало что-то похожее на суеверный ужас, тщательно давимый рассудком. — Я допрашивал многих, доктор. Я умею отличать, когда человек лжёт, когда хвастает, когда верит во что-то. Вы — не лжёте и не хвастаете. И не «верите». Вы — знаете. Так знают только то, что уже произошло. — Он осёкся, словно сам испугался того, к чему подходит. — Это невозможно. То, что я сейчас подумал, — невозможно. Я материалист. Этого не может быть.

— Чего не может быть, майор? — тихо спросил Корнев, не отводя глаз.

Майнхард долго молчал. Он смотрел на Корнева так, будто заглядывал в пропасть, и пропасть смотрела на него. И — Корнев это видел — рациональный, холодный ум немца подошёл вплотную к единственному объяснению, которое всё ставило на места, и в ужасе отшатнулся от него, потому что принять это было нельзя, не разрушив весь свой мир.

— Не может быть того, — сказал Майнхард наконец, очень медленно, отводя глаза, загоняя свою догадку обратно во тьму, — что человек знает будущее так, будто пришёл из него. Это бред. Я устал. Мы оба устали. — Он встал, прошёлся, справляясь с собой, и когда обернулся, лицо снова было спокойным — он надел спокойствие, как маску. — Оставим метафизику, доктор. Я найду рациональное объяснение. Всегда находил. Может быть, у Вас феноменальное аналитическое чутьё. Может быть, доступ к источникам, о которых я не знаю. Я разберусь. У нас будет время — я повезу Вас в тыл, к людям, которые умеют задавать вопросы лучше меня. Там Вы расскажете всё. Рано или поздно — все рассказывают.

И вот тут, надев маску спокойствия, он сделал ход, которого Корнев боялся больше всего.

* * *

Майнхард повернулся к Тимоше.

— А чтобы Вы не тянули время и не геройствовали, доктор, — сказал он буднично, тем самым тоном бухгалтера, от которого стыла кровь, — у меня есть простое средство. Вот этот мальчик. Ваш санитар. Вы его, я вижу, цените. Вы вообще цените живых — это Ваша слабость, доктор, я давно её изучил. — Он достал пистолет — не торопясь, без угрозы в движениях, просто положил на стол, как кладут довод. — Так вот. Каждый раз, когда Вы откажетесь отвечать или солжёте, я буду делать мальчику больно. Сначала — больно. Потом — очень больно. А потом — застрелю, и возьму следующего. У меня их там, на хуторе, ещё осталось, Ваших раненых. Запас есть. — Он посмотрел на Корнева спокойно. — Это не жестокость, доктор. Это, как Вы любите говорить, арифметика. Вы же сами сторонник арифметики в медицине — кем-то жертвовать, чтобы спасти больше? Вот и я: пожертвую мальчиком, чтобы получить от Вас то, что спасёт многих моих. Логично, не правда ли? По-Вашему же, по-корневски.

Корнев почувствовал, как внутри всё опускается в ледяную пустоту. Майнхард нашёл вторую брешь. Первой была его жалость к раненым — на ней он его поймал на хуторе. Второй была вот эта — те, кого он любит. Тимоша. Мальчишка, потерявший отца, пошедший спасать чужих. Сидящий в углу, белый, всё понявший теперь, и — Корнев видел — изо всех сил старающийся не показать страха, держаться, как учил доктор.

— Не трогайте его, — сказал Корнев, и голос его наконец дрогнул — впервые за разговор. — Он санитар, мальчишка, он ничего не знает и ничего не решает. Если Вам нужен я — берите меня. Везите в тыл, к Вашим умельцам. А его отпустите. Он Вам бесполезен.

— Он мне очень полезен, — мягко сказал Майнхард. — Именно потому, что бесполезен сам по себе. Он — Ваша цена, доктор. Через него я получу Вас. — Он взял пистолет со стола. — Итак. Начнём с простого, чтобы Вы поняли, что я не шучу. Расскажите мне всё, что Вы знаете о форсировании Днепра. Где, когда, какими силами. Вы ведь знаете — Вы только что сами хвастали, что знаете. Так расскажите. Или…

Он перевёл ствол на Тимошу.

И Тимоша — лопоухий деревенский мальчишка, девятнадцати лет, из-под Воронежа, — сказал вдруг, ломким, дрожащим, но ясным голосом, глядя не на Майнхарда, а на Корнева:

— Не говорите ему, доктор. Ничего не говорите. — Губа у него тряслась, но он держался. — Я не боюсь. Ну, почти не боюсь. Вы меня учили — мёртвый санитар никого не вынесет, себя береги для следующего. А тут — наоборот выходит. Тут я, выходит, для того, чтоб Вы… чтоб наши… — Он сглотнул. — Не говорите ему, доктор. Я… я потерплю. Батя терпел под Харьковом, и я смогу. Не выдавайте наших из-за меня. Слышите? Не смейте. Это я Вам говорю, санитар